— Если бы ты не забила ей голову этими сверхъестественными глупостями, ничего бы не случилось, — сказал отец. — Это всего лишь жар.
Он снова позвал доктора. Мне сменили лекарство. На этот раз доктор прописал какую-то микстуру, которая так смердела, что я чуть не задохнулась, прежде чем сделать хотя бы глоток. Я не могла заснуть, видения не оставляли меня, открыты ли или закрыты были мои глаза. Кожа горела. Дни сменяли друг друга, а облегчения не наступало.
Отец пригласил доктора в третий раз. Тот принес ведро с чем-то воняющим тухлой рыбой. Доктор предписал матери наносить содержимое ведра на мою сыпь дважды в день и держать полчаса. По истечении этого времени нужно было стереть мазь и окунуть меня в ледяную воду.
Отец велел слугам принести наверх ванну и закатить ее в мою спальню. Они ведрами таскали холодную воду, пока ванна не наполнилась. Мне слышно было непрестанный плеск, приглушенные голоса слуг.
Когда все было готово, матушка сказала отцу:
— Дальше я сама разберусь.
Ее прохладная ладонь твердо легла мне на лоб.
Я почувствовала неуверенность отца. Он опасался, что мать не станет следовать предписаниям доктора, однако его присутствие в комнате во время моего купания было бы немыслимо.
— Ты точно поняла все, что говорил доктор? — спросил он.
— Да, — матушка поднялась с кровати, и я услышала, как она идет к двери.
— Ты не сможешь поднять ее, чтобы положить в ванну. Она слишком тяжелая.
— Я справлюсь.
Она мягко закрыла за ним дверь, щелкнула задвижка.
На мою сыпь не нанесли никакой мази с запахом тухлой рыбы. Не опустили меня в ледяную ванну. Вместо этого в темноте комнаты матушка стала шепотом рассказывать мне о серебряном кресте на цепочке. Ее губы шевелились возле моего уха. Она описала его перекладины, украшающие их лозы с листьями, цветок с драгоценным камнем в его сердцевине.
— А теперь, — сказала она, — я расскажу тебе, что я с ним делаю. Слушай.
Она сказала, что опускает крест в чашу с водой. Я услышала плеск, стук, с которым он ударился о стенку, и падающие капли, когда она его вытащила. Затем она сказала, что зажигает три свечи. Я почувствовала запах горящего сала. Она помолилась над свечами.
— Гроб и могила, трижды очищаю вас, — произнесла она. Потом сказала, что по очереди держит свечи над водой, чтобы жир накапал в чашу. А потом я почувствовала на губах ее край.
Я глотнула воду.
После этого матушка надела крест мне на шею. Цепочка была слишком длинной для ребенка, поэтому он висел так низко, что никто бы о нем не догадался. Возможно, она этого и добивалась.
Я почувствовала, как она встает на колени у кровати и наклоняется над постелью. Она принялась молиться.
Она молилась несколько часов тихим монотонным голосом, вознося хвалу, упрашивая и обещая. А когда наконец закончила, сказала:
— Никогда не говори об этой ночи отцу.
И поцеловала меня в лоб.
Если верить матери, я мгновенно заснула и проспала всю ночь. Когда я проснулась, жар спал, ко мне вернулось зрение и очень хотелось есть. Родители обняли меня и потом много месяцев исполняли любую мою прихоть.
Когда я стала старше, отец стал прививать мне идеи Просвещения, и со временем я утратила веру в чудесное исцеление. Это была всего лишь случайность. Лекарство наконец подействовало, болезнь стала отступать. Но, даже не разделяя мировоззрение матушки, я знала, что спорить с ней значит проявить неуважение, тем более что это было бы бесполезно. Она никогда не давала просвещенной мысли влиять на ее взгляды. Я позволяла ей верить, что это она меня исцелила.
Но как бы рационально я ни мыслила, этого было недостаточно, чтобы забыть видения. В тот день они были такие яркие и шумные, совсем как живые, что я не смогла до конца убедить себя, будто они похоронены и больше не вернутся. Отец бы сказал, что они были вызваны жаром, возможно, действием лекарства и подпитаны детским воображением. Заговори мы с ним об этом, я бы согласилась. Но я послушалась предупреждения матушки и никогда не рассказывала отцу о той ночи.
Солнце начинает садиться в море, воздух уже стал прохладнее. Муж раздает указания на баке. Команда возится со снастями. Горизонт поворачивается, пока мы не начинаем плыть прямо на заходящее солнце. Николай Исаакович нарочно старается держаться подальше от острова Разрушения?
Мы плывем вслед затухающему свету и, когда от берега остается лишь воспоминание, останавливаемся. Попутный ветер, подгонявший нас столько дней, ослаб, хотя и не стих окончательно. Мы ложимся спать приятной спокойной ночью и просыпаемся утром в зловещей тишине. Неподвижный воздух давит, как непринятое решение. Мы попали в штиль. Бриг дрейфует по течению. Муж с остальными кажутся озабоченными, но нам ничего не остается, кроме как ждать возвращения ветра. Неразумно было бы полагать, что он не вернется.