Копатели роют узкую канаву длиной с колюжский дом. Потом закругляют ее концы. К ним присоединяются еще двое: они копают параллельную канаву в некотором отдалении. У той тоже загибают концы, после чего канавы встречаются и получается большой круг.
Алеутов вместе с двумя кви-дич-чу-атами посылают за водой. С подпрыгивающими на спинах корзинами они скрываются в лесу.
Женщины убирают мертвую траву. Мы сгребаем ее в кучу пальцами, будто расчесываем волосы. Когда куча вырастает, самые маленькие дети ее утрамбовывают. Они с радостью предаются этому занятию, смеясь, перекатываясь на ней и толкая друг друга. Одна девочка вскрикивает, заметив змею. Та уползает, и дети преследуют ее, пока не теряют из виду.
Пока они снимают с волос и одежды пучки сухой травы и кидают их друг в друга, возвращаются водоносы.
Потом я чувствую запах дыма. Сидевший на корточках старик в набедренной повязке из шкуры поднимается. Он только что запалил кучу сухой травы. Дети теснятся вокруг язычков пламени и дразнят друг друга. Как у старика получилось разжечь огонь? Он принес уголек? Или у него с собой трут с кремнем?
Дым валит мне в лицо. Я прячусь и обхожу канаву, пока не оказываюсь на другой стороне. Пламя стремительно приближается ко мне, но дым улетает в противоположном направлении. Колюжи тычут в огонь палками, но не для того, чтобы он разгорелся жарче, а чтобы сдержать. Они все время опережают его на шаг. Когда блудный язык пламени перелетает через канаву, его заливают водой. Обожженные края шипят, поднимается черный дым.
Огонь ловко удерживают в пределах круга.
Пламя притягивает собравшихся. К нему легко приблизиться, потому что оно управляемо. Прямо у меня под ногами загорается папоротник, становится медным, как крылья бабочки, и остается таким, когда все вокруг чернеет и сереет. Что за странная алхимия. Он должен был уже осыпаться пеплом. Но его перистая форма сохраняется, сияющая, как расплавленный металл на наковальне.
— Тимофей Осипович! — зову я.
Это огненный папоротник из сказок моей матушки. Я уверена в этом. «Он показывается только раз в году, — говорила она мне. — Тот, кто его найдет, станет богатым».
Я не поверила ей тогда. Существует множество способов разбогатеть, и ни один из них не сводится к обнаружению папоротника в лесу. Но она сказала мне, что не нужно воспринимать богатство в таком узком смысле.
— Это то, что нам внушают в наше время, но старые крестьяне знают лучше. И они все говорят, что цветок огненного папоротника дарует мудрость и добродетель.
Все в краю колюжей удивляло меня и приводило в смятение. Мне сказали, что это пустынный и бесплодный край, и отчасти так оно и есть, но в целом это неправда. Мне сказали, что люди здесь жестоки и не прощают обид, и, быть может, некоторые действительно такие, но в остальных я встречала великодушие, за которое никогда не смогу отплатить. Просвещение дало нам знание и научило гармонии, но, возможно, все это — лишь капля в океане. Так почему огненный папоротник не может объявиться здесь?
— Тимофей Осипович! — снова кричу я. Оглядываюсь, пытаясь его найти.
Меня обволакивает дымом. Я кашляю, задыхаясь. Дым поднимается вокруг серой стеной, и все, что мне видно в нем, это пылающий папоротник. Нельзя потерять его из виду. Эта мысль застревает у меня в голове, когда я падаю сквозь дым в огонь.
Пламень. Дым. Треск. Кто-то дергает меня за руку с такой силой, что она чуть не отрывается. Меня бросают, как старый мешок. Я качусь, качусь, качусь. Потом останавливаюсь.
— Госпожа Булыгина! — надо мной склоняется Тимофей Осипович. Он нагибается так близко, что его волосы касаются моего лица, и каждая прядь словно нож, вонзившийся мне в щеку. — Вы целы?
Все мое тело объято болью. Колено. Локоть. Живот будто раздирают на части. Меня окружают тени.
Тимофей Осипович скрежещет зубами и кричит:
— Скажите что-нибудь!
А потом он исчезает. Все поглощает чернота.
Глава седьмая
Старуха с лицом, как из сморщенного бархата, осторожно оттягивает мне нижнюю губу. Она напевает песню, какой я еще не слышала. По капле вливает мне в рот какую-то жидкость из ложки, сделанной из раковины мидии. Я умираю от жажды, но то, чем она меня поит, обжигает мне горло. Я кричу, но из моего рта не доносится ни звука. Только свист воздуха.
Здесь тихо — там, где я нахожусь. Пахнет дымом и кедром. Я не помню, как попала сюда. Мой взгляд сосредотачивается на лице старухи. Оно заполняет собой все вокруг. Ее глаза сверкают сквозь бархат, как звезды.
— Помоги мне, — пытаюсь сказать я, но ничего не выходит. Старуха смотрит на меня. Я пытаюсь сесть, но изнемогаю уже от одной мысли об этом. Пытаюсь протянуть к ней руку, но моя рука не двигается.