Но как они ни старались, все напрасно. Мы беспомощно смотрим, как нить за нитью перетирается и лопается, пока не остается всего одна прядь. Когда и она не выдерживает, обрывок троса, будто змея, ныряет в океан, и бриг резко разворачивается. Потом останавливается, удерживаемый оставшимися якорями.
Новое наше положение не лучше прежнего. Теперь в опасности другой трос. Американец Джон Уильямс перелезает через фальшборт и, держась за ограждение, осторожно становится на канат. Подпрыгивает на нем, отчего тот раскачивается.
— Осторожнее, — говорит Яков.
— Возвращайся на борт, — велит Тимофей Осипович. — От тебя только хуже.
Он тянется к тросу. Его руки кровоточат. Алеуты снова с ним.
Этот трос тоже не выдерживает и вскоре рвется, оставив нас лишь с двумя якорями.
Наступила ночь. Николай Исаакович велит зажечь фонари. Собачников берет первый и, вытянувшись за борт так далеко, как только возможно, — дальше, чем способны все остальные, не такие высокие, — светит фонарем, качающимся на сгибе его пальца, на третий трос, отбрасывая вкруг него тени. Наконец под весом фонаря его рука начинает дрожать, и ему ничего не остается, как вернуться на место. Моряки по очереди повторяют то же самое, сражаясь с судьбой, которая, как я теперь считаю, нам уготована.
Когда становится совсем темно и прямо над головой появляется Орион, видимый даже без телескопа, я нахожу три звезды его пояса. Яркие и сильные, они словно насмехаются над нами, навечно пригвождая его и его меч к небесной тверди. Нам не нужна вечность — нам нужно продержаться лишь до тех пор, пока не поднимется ветер.
Рвется третий трос.
С приближением рассвета Орион опускается к краю моря. Скоро он исчезнет, как знает всякий астроном. Но в нынешней ситуации его неотвратимое исчезновение кажется предзнаменованием.
Затем — постойте-ка!
— Капитан! — кричит американец. Он не единственный, кто заметил. С юго-запада доносится едва различимый ветерок. Николай Исаакович сразу же обращает на это внимание. Он оглядывает паруса в поисках перемены, но они все такие же обвисшие. Однако щеку мне щекочет легчайшее дуновение, и с каждой минутой оно становится чуть сильнее, чем прежде. Я мысленно заклинаю: дуй, ветер, дуй! Если не сейчас, то когда?
Наконец мы теряем последний якорь. Если трос и издает какой-то звук, когда рвется, его заглушает шум волн, и я сразу ощущаю его отсутствие, когда корабль начинает вращаться, как танцовщица, которую отпустил партнер.
Теперь нас может спасти только ветер, этот непостоянный и капризный бриз с юго-запада — только он и мастерство моего мужа. Николай Исаакович приказывает поднять обвисшие паруса. Он снова прижимается к штурвалу и выкручивает его. На носу корабля дородный Котельников вытягивает колеблющийся огонек фонаря так далеко, как только может, но длины его руки недостаточно. По мере того как небо на востоке за темными деревьями бледнеет, отбрасываемый фонарем свет рассеивается и становится все слабее.
— Не можешь вытянуть подальше? — говорит Яков. — Штурману не видно.
Котельников сильнее прижимается к фальшборту, отчего деревянный край вдается в его круглое тело. Наконец его фонарь оказывается в одном ряду с фонарями Якова и американца, и я не могу не испытывать радости при виде того, как наш бриг отражает Пояс Ориона. Может быть, нам еще удастся спастись.
Паруса трепещут от легкого ветра. Снасти обнадеживающе скрипят.
— Такой узкий проход, — заявляет Тимофей Осипович. — Никакой штурман, кроме нашего, не осмелился бы пройти здесь и при свете дня, не говоря уже о том, чтобы сделать это сейчас.
И в кои-то веки я полностью согласна с его словами.
Мы минуем рифы, отмели и подводные камни. Я чувствую все большее воодушевление. Жду глухого стука, треска — но ничего подобного не происходит. Мы постепенно выходим на глубину. Муж посылает Котельникова за лотом.
— Хочу узнать, насколько здесь глубоко, прежде чем гасить фонари, — говорит он. На его лице широкая улыбка: он знает, что мы в безопасности.
С гордо поднятой головой он стоит за штурвалом, проводя нас по самому, быть может, сложному и рискованному пути в своей жизни. Дорогой Николай Исаакович, ты доказываешь свою ценность для компании. Как бы мне хотелось, чтобы главный правитель Баранов стал свидетелем твоего мастерства! Я крепко сжимаю Жучку, пока она не начинает вырываться.
Однако ветер и волны славятся своей непредсказуемостью. Глупо с моей стороны было забыть об этом.