Когда мы наконец останавливаемся на ночь, муж увеличивает число дозорных. Теперь нас сторожат семеро, они стоят на небольшом расстоянии от костра плотным кольцом. На лагерь опускается туман, становится почти невозможно разглядеть что-либо за деревьями. Я поднимаю глаза в поисках последних лучей солнца, но стволы лишь уходят в полумрак. Невозможно различить крону. Нам предстоит очередная ночь без звезд, без моей любимой Полярной звезды, и моему телескопу снова предстоит покоиться в парусиновом узле.
Мария готовит еще один добрый сытный ужин из рыбы. Бульон получается крепким, на поверхности даже образуется тончайшая масляная пленка. Мне это кажется удивительным: рыба была такой сухой, когда мы снимали ее с балок.
После ужина люди еще долго сидят вокруг костра, почти не разговаривая друг с другом. Сегодня не слышно рассказов, шуток. Моряки без воодушевления прихлебывают из фляжек. Помня, как легко нас утром застали врасплох, все опасаются засыпать, даже несмотря на усиленную охрану. Время от времени Тимофей Осипович вяло ворошит угли, поднимая искры. Наконец становится невозможно долее откладывать сон. Пора ложиться.
Впервые с той ночи, когда бриг сел на мель, муж велел алеутам установить крошечную палатку на краю лагеря, чуть поодаль от остальных.
— Сегодня будем спать там, — прошептал он мне. Меня смутило это решение. С одной стороны, близость мужа принесет утешение, но с другой — меня беспокоит, что подумают остальные.
Мы лежим на моей накидке из кедровой коры, хотя на ней едва хватает места для одного. Повернуты лицом друг к другу. Муж открывает шинель и притягивает меня к груди. Мне неловко, но его тело источает тепло. На лице пляшет свет от костра.
— Коля! — шепчу я, испугавшись выражения у него на лице. — В чем дело?
Он шепчет в ответ:
— Аня, мы в беде.
— Т-с-с-с. — Я прижимаю палец к его губам. — Спи.
Когда я убираю палец, он говорит:
— Не знаю, что делать. Мы пропали. — Он берет мой крест и медленно проводит большим пальцем по каждой перекладине. Его рука дрожит. — Надежды нет.
Наше положение ужасно. Хуже, чем все, что мы когда-либо могли себе представить. Если нас не убьют колюжи, то мы погибнем от голода, холода или дикого зверья. Никто не осмеливается об этом заговорить, но это правда. Хочется надеяться, что муж верит в свой план и в мудрость указаний, которые он столь смело раздавал команде. Все мы зависим от его уверенности в себе — не знаю, что с нами случится, если ее не будет.
— Все будет хорошо, — шепчу я. — Нам придется несладко. Но мы доберемся до «Кадьяка».
Он отпускает серебряный крест и кладет руку мне на щеку. Я улыбаюсь.
— Теперь спи. Утром тебе станет легче.
Его рука сползает с моей щеки на плечо.
— Анечка, — бормочет он. Отблески костра мерцают в его глазах. Пальцы скользят по моей руке и переходят на талию. Он тянет за завязки на юбке и придвигается, чтобы поцеловать меня.
— Коля, — говорю я тихо. Отстраняюсь.
— Ну же, — он обхватывает мою ладонь и притягивает ее к своему паху.
— Нет! — Я с силой пихаю его в грудь. Но перед этим успеваю почувствовать его твердость.
Он лишился рассудка. Нет. Не сейчас, не здесь. Я сажусь и выползаю из палатки.
— Куда ты? — спрашивает он.
— Я… по женским делам.
Я сбегаю в лес. Когда я миную кольцо часовых, Овчинников, который опять стоит на страже, вскидывается. Я останавливаюсь, берусь за юбку, и он понимает, что нужно деликатно отвернуться. Жучка проснулась и последовала за мной в темноту.
Я сажусь на корточки в кустах. Из-за тумана ничего не видно, но я знаю, что Жучка оповестит меня, случись какая угроза. Как и все животные, она отлично чувствует все, что происходит вокруг. Я облегчаюсь. Но потом еще долго сижу, сжавшись, потому что не хочу возвращаться в палатку к Николаю Исааковичу.
— Аня? — наконец зовет он.
— Сейчас вернусь, — отзываюсь я. Но остаюсь на месте.
— Аня? Где ты? — снова зовет он через несколько минут.
— Иду.
Но вместо этого я жду дальше. Жучка скулит и тычется в меня головой. Забавная девочка. Чего она хочет?
Наконец я поднимаюсь. Медленно иду к костру. Как мне избежать такого унижения? Но. к моему удивлению, когда я подхожу к палатке, Николай Исаакович спит. Он лежит на спине, посередине моей накидки. Его руки и ноги широко раскинуты. Он негромко похрапывает.
Я не осмеливаюсь его будить. Ложусь как могу. По крайней мере, часть моего тела не на сырой земле. Жучка сворачивается у противоположного бока. Я могу рассчитывать, что ее шерсть сохранит меня в тепле.