Манеры Марии настолько же дурны? Возможно, но это не существенно, ведь даже если она нас не видела, ей точно было все слышно. Она могла бы вести собственный журнал и отмечать в нем длительность и частоту наших страстных объятий, хотя я не имею представления, зачем ей это могло бы понадобиться.
Когда я просыпаюсь, царит почти полная тишина. Я одна. Ветер смолк. В полумраке каюты я думаю об этом — о том, что мы говорим о ветре как о живом существе. Если бы он действительно был живым существом, как бы он выглядел? Что бы говорил?
Крестьяне во все это верят. В то, что повсюду в мире обитают духи, которые управляют их жизнями. Под печкой прячется домовой. В лесу неосторожного дровосека до смерти защекочет прикинувшийся грибом леший. Длинноволосые русалки в мутных прудах заманивают юношей в водную могилу. А водяной, что живет на дне морских водоворотов, поднимает бури и топит как лодчонки, так и большие суда.
— До них еще не добралось Просвещение, — говорит отец. — Государь прав, когда утверждает, что до тех пор, пока они не станут понимать науку, их жизнь останется убогой.
Иногда, когда он клянет суеверия, мать выходит из комнаты.
— Что я такого сказал? — недоумевает отец.
Ему легко. У него есть его журналы. Башня с тремя телескопами. Несколько раз в год его приглашают выступить в Академии наук. Мальчиком он бывал у знаменитого астронома месье Михаила Ломоносова как раз после того, как тот совершил свое великое открытие — обнаружил газы, вращающиеся вокруг Венеры.
— Все в мире можно постичь разумом, Аня, — говорит он. — А если тебе кажется, что нельзя, то это всего лишь означает, что ты недостаточно долго и усердно размышляла об этом.
Я тоже просвещенная. Я знаю, что наука управляет землей, планетами, звездами — всем. Но неужели он совсем не испытывает сомнений? Ничто и никогда не потрясало его веры в науку? Как он может быть столь уверен, что все в мире возможно измерить и занести в журнал? Хотела бы я, чтобы мои убеждения были столь же твердыми, — но слишком поздно. В мой разум давным-давно проникли семена сомнений, и после этого никакие его слова и действия не могли помешать им пустить корни и проявить себя в самый неподходящий момент.
Я приподнимаюсь с постели и вздрагиваю, когда ноги касаются холодных досок. Тянусь за туфлями.
Когда я выхожу на палубу, ко мне подлетает Жучка. Я глажу ее по голове, оглядываясь. Как я могла бы догадаться еще в каюте, небо — сплошная серая муть. Море кажется гладким и стеклянным, но оно неспокойно. Наш бриг качают легкие волны. Паруса обвисли, команда бездельничает.
Я потираю мягкое место на лбу у Жучки, и она, довольная, бежит к американцу Джону Уильямсу и косматому Кузьме Овчинникову, которые дразнят ее сушеной рыбьей головой. Они перекидывают голову друг другу, дождавшись, когда Жучка достаточно приблизится, чтобы понюхать, но не дав ей вонзить зубы.
Американец — бледный мужчина с волосами и веснушками морковного цвета, каких я еще не видывала. Он единственный, помимо алеутов, не носит бороды, и щеки у него такие гладкие, что я сомневаюсь, сумел ли бы он ее отрастить. По-русски он говорит хорошо, но с акцентом и слишком растягивает слова.
Овчинников похож на угрюмого зверя. Его волосы висят до плеч, и, в отличие от Джона Уильямса, все лицо скрывается за длинной косматой бородой. Видны только маленькие темные глазки, и от того, как он наблюдает за всеми и за всем, держа свои мысли при себе, становится неуютно. Мне кажется, его следует избегать: хоть внешне он мало чем отличается от остальных промышленников, в его манерах есть нечто жесткое, и я думаю, он может быть жестоким человеком, если вывести его из себя.
Он постоянно таскается за нашим приказчиком — суперкарго, отвечающим за груз, который мы продаем и покупаем, — а тот, кажется, и рад помыкать им день и ночь.
Овчинников коварно подкидывает рыбью голову, так что она взлетает к верхушке мачты, а потом стремительно падает в поджидающие руки американца.
Жучка прыгает и лает. Она полна надежды. Ее хвост с белым кончиком ходит туда-сюда, когти стучат, когда она несется к Джону Уильямсу. Она рисует на поверхности палубы собственную карту, чертя линии от одного мужчины к другому.