Поощряет их в этой пытке Тимофей Осипович Тараканов, приказчик, помыкающий темным Овчинниковым. Тимофей Осипович — самый опытный член команды. Кажется, будто ему известно все на свете, и он то и дело нам об этом напоминает. Его пальто, штаны и сапоги выглядят такими новыми, что у меня появляются подозрения, не запустил ли он руку в доверенный ему груз. И под его чары попал не только Овчинников. Алеуты тоже внимают каждому его слову и делают, что он велит. Думаю, мужу нужно больше внимания уделять этим отношениям, но он уже заявил мне, что все в порядке.
Тимофей Осипович усмехается, когда Овчинников притворяется, будто бросает рыбью голову за борт.
— Поплавай, если хочешь поесть, царица! — дразнит он.
Жучка бросается за головой. В последний миг замечает, что та все еще у Овчинникова в руке, и резко останавливается. Все смеются, когда ее заносит и она врезается в фальшборт.
— Доброе утро, госпожа Булыгина! Хорошо спалось? — спрашивает Тимофей Осипович, оставив собаку в покое.
Убедившись, что она не пострадала, я перевожу внимание с бедняжки Жучки на него.
— Благодарю, вполне.
Тимофей Осипович говорит игривым тоном — как всегда, когда собирается отпустить скабрезную шутку на мой счет.
— А вам?
Я сердита на него за то, что он принимал участие в насмешках над бедной Жучкой, и меня не заботит, как он спал, но я не могу проявить неучтивость.
— Замечательно, — отвечает он. — Спасибо, что спросили. Я заснул, едва голова коснулась подушки. И минуты не провел без сна. Не бился и не ворочался. Не стонал, — он опускает глаза и покашливает. Потом смотрит прямо на меня, прищурившись и приподняв уголки губ в ехидной улыбке.
Мои щеки заливаются краской. Он никак не мог слышать. Ну конечно, немог. Неужели все слышали? Неужели Мария рассказала? Она бы не стала.
— А вы? Так же спокойно спали, как и я? — спрашивает он.
Прежде чем я успеваю ответить, из серой пелены с криком вырывается чайка, пикируя на бриг и перехватывая рыбью голову в воздухе. Джон Уильямс вскрикивает.
— Стой! — вопит он, потом разражается хохотом.
Жучка с лаем подпрыгивает, ее тело перекручивается в воздухе. Даже угрюмый Овчинников смеется глубоким раскатистым смехом, который превращается в приступ кашля, словно он не привык это делать и его организму тяжело от приложенного усилия. Он сгибается, прижимая руки к животу. Едва может дышать.
Чайка исчезает со своим трофеем.
— Похоже, вашей забаве конец, — говорю я Тимофею Осиповичу и, хотя мне хотелось бы выпить чаю, возвращаюсь в каюту.
Я сижу за мужниным столом. Это резное бюро из нашего дома в Ново-Архангельске, слишком изящное для скромной каюты — маленькое потворство мужа своим слабостям. Перед отплытием он приказал прикрутить его изящные ножки к полу. На столе лежат карты. Бумага плотная, как саржа. По краям их придерживают гладкие камни. Повсюду нанесенные его аккуратным почерком столбцы цифр, символы, значение которых мне непонятно, и названия мест — вот Ново-Архангельск. Остров Нутка.
Я открываю его несессер из акульей кожи. В нем аккуратно разложены приборы, каждый в своем отделении. Две деревянные линейки со стершимися углами. Компас, циркуль, транспортир — все из латуни. Я знаю, как они называются, меня научил отец. Обычно русских девочек такому не учат, но отец не видел в этом вреда. Он всегда разговаривал со мной так, будто по уровню своего разумения я не уступала взрослым.
Мой муж очень образованный, ученый человек. В Ново-Архангельске его почитают состоятельным и хорошо воспитанным. На него уже обратил внимание главный правитель, и даже сам царь о нем слышал. Он каждый день не покладая рук изучает небо и море. Просчитывает наш путь с помощью навигационных приборов, которые держит рядом со штурвалом: компас, секстант, лот, лаг. Николай Исаакович проводит вычисления, а потом говорит всем на борту, что нужно сделать, чтобы мы плыли в верном направлении. С необычайной уверенностью отмечает все в судовом журнале и на этих картах. Он просвещенный до мозга костей.
Я беру циркуль и ставлю один конец на Ново-Архангельск. Мы отплыли оттуда 29 сентября, в погожий день с легким попутным бризом. Раскрываю ножки на полную ширину и дотягиваюсь вторым концом до побережья Калифорнии. Место нашего назначения.
Между ними протянулась тонкая неровная линия. Побережье. Наш путь. Но на самом деле оно совсем не такое. На самом деле побережье четко очерченное. Как и на голом севере России, оно тянется непрерывно. Но в отличие от России здешние места изобильны, пропитаны первобытным ароматом: темно-синяя полоса воды, светлый песок, черные леса с зубчатыми верхушками, а над всем этим — необъятное покрывало серого неба. Темную полосу воды прерывают обтесанные океаном серые мысы, изредка принимающие ржавый оттенок в тех местах, где на них падает солнце. За усеянным камнями берегом густо растут невообразимо высокие и прямые деревья.