Тимофей Осипович продолжает говорить, размахивая руками, чтобы подчеркнуть слова. Колюжи молчат. Наконец мужчина из другого челнока что-то кричит.
Тимофей Осипович пожимает плечами, затем кивает плотнику Ивану Курмачеву. Тот становится рядом с Джоном Уильямсом. В его руках свернута черно-зеленая шинель. Моего мужа.
Тимофей Осипович снова обращается к колюжам, но что бы он им ни говорил, его слова не действуют. Колюжи не убеждены. Наконец колюж из другого челнока что-то рявкает. Тимофей Осипович тяжело вздыхает и говорит Овчинникову:
— Неси сломанное. Они все равно не поймут.
Овчинников роется в своем узле и вытаскивает оттуда ружье. Протягивая его колюжам, он занимает место рядом с Джоном Уильямсом и Иваном Курмачевым.
Колюжи обмениваются взглядами, потом поднимают весла. Наш челнок отталкивается от берега и поворачивается по течению.
— Стойте, — кричит муж.
— Стойте! — кричу я. — Нет!
Мы останавливаемся. Челноки снова пристают к берегу. Но теперь мы в сажени или двух ниже по течению.
Неужели они не хотят того, что мы предлагаем? Почему? Они не могут знать, что ружье сломано, значит, дело в чем-то другом.
— Отпустите меня! — умоляю я. Показываю вверх по течению, туда, где стоит мой муж с остальными. — Гребите! Ну же, гребите. — Я пытаюсь изобразить с помощью невидимого весла в руках, чего хочу от них. — Пожалуйста!
Но мы остаемся на месте.
— Дайте им эти ружья, — кричит муж. — Я приказываю. Сейчас же!
— Это было бы неразумно, — отвечает Тимофей Осипович.
— Я хочу, чтобы мою жену освободили. Дайте им четыре ружья.
— Мой дорогой капитан, как вам отлично известно, у нас всего по одному годному ружью на человека. Если что-нибудь сломается, у нас нет ни единого инструмента, чтобы починить. Они — все, что сохраняет нам жизнь.
— У нас полно ружей, — кричит муж. — Нам не нужно по одному на каждого.
— Может статься, вы и правы, — холодно отвечает Тимофей Осипович. — Но если мы дадим им четыре ружья, они используют их против нас. Может быть, уже сегодня. Кого вы первым желаете видеть убитым нашим собственным оружием? Его? — он показывает на плотника Курмачева. — Или его? — показывает он на Джона Уильямса, чье лицо становится еще бледнее.
— Довольно! — кричит муж. — Вы заходите слишком далеко.
— Прошу меня извинить. Я ослушаюсь вашего приказа.
Муж подбегает и становится перед Курмачевым.
— Дай мне свое ружье. Давай его сюда.
Курмачев прижимает ружье к груди. На его старом лице написано отчаяние.
— Если кто-нибудь последует приказу нашего капитана, — говорит Тимофей Осипович, — я покину команду. Сяду в челнок к госпоже Булыгиной и примкну к колюжам. А вы сами о себе заботьтесь, пока не найдете «Кадьяк».
Курмачев не двигается.
Николай Исаакович поворачивается к Джону Уильямсу.
— Дай мне ружье. Я приказываю, — в его хриплом голосе слышатся слезы. Но американец не торопится исполнить приказ. Он смотрит на Тимофея Осиповича и ждет.
— Жизнь и свобода человеку милее всего на свете, — говорит Тимофей Осипович. — Мы не желаем их лишаться. Мы сказали свое слово.
Четыре ружья стоят между мною и свободой. Четыре. А сколько ружей мы беспечно уничтожили и выбросили в океан, когда покидали корабль — когда забирали с собой еще один сверток нанки и нитку бус?
— Дайте им, что они хотят! Пожалуйста! — кричу я.
— Тихо, госпожа Булыгина. Ваши слова только ухудшают положение, — говорит Тимофей Осипович. Муж прячет лицо в ладонях. У меня разрывается сердце, но его слезы мне сейчас не нужны. Почему он ничего не предпримет? Ни единого слова не срывается с его уст. Ни единого упрека команде, которая цепляется за свои ружья, и приказчику, чья дерзость обеспечила бы ему суровое наказание от главного правителя, кабы тот знал. Я не стою четырех ружей. Мои жизнь и свобода имеют для них гораздо меньшую ценность, чем их собственные.
Внизу по течению дважды кричит ворона. Ее карканье разносится среди деревьев.
Тимофей Осипович обращается к колюжам, но те не дают ему закончить. Они шевелят веслами, и челноки приходят в движение. Течение несет нас вниз по реке, обратно к океану и поселению.
Мой крик отчаяния разносится среди деревьев. Если выживу, никогда не прощу предательства. Пусть им запомнится этот день, когда они выбрали свою свободу вместо моей и бросили меня ради четырех ружей.