— Если вы простите мне мою прямоту, то что вы делаете на нашей территории? Что вам нужно?
— Мы выполняем поручение Российско-Американской компании. Нас послали торговать с вами, а еще мы ищем пустое место, где можно воздвигнуть поселение.
— Ясно. — Улыбка Маки исчезает.
— Мы здесь именем государя.
Маки поворачивается к четырем сидящим вокруг него колюжам и разговаривает с ними на их языке. Они смотрят на меня, потом на него, потом снова на меня.
Закончив, Маки опять поворачивается ко мне и говорит:
— Ваш государь велел вам забрать весь их запас лосося?
Я не сразу понимаю, о чем он. Он имеет в виду сушеную рыбу, которую мы взяли в маленькой заброшенной хижине, обнаруженной нами на берегу реки в тот день.
— Мы не забирали, — по крайней мере, не всю рыбу. — Нас мучил голод. Мы не знали, что у этой рыбы есть хозяин.
— Они собирались съесть ее зимой. Понимаете, что теперь с ними будет?
— Простите. Мы не знали. — Я запинаюсь. — Мы оставили им бусы. И халат. Они рассказали вам про бусы?
Я вспоминаю жалкую кучку, которую мы оставили. И как я промолчала.
— Ваш государь велел вам стрелять в них из ружей? А до того поступить так, как вы обошлись с квилетами на берегу?
Маки не дает мне ответить. Он снова поворачивается к четверым колюжам, и, пока говорит, все его слушают.
Я снова вспоминаю убитого отрока с рваной дырой в груди. Песок запорошил ему щеки и волосы. Мы оставили его там, чтобы колюжи могли за ним вернуться.
Наконец Маки поворачивается ко мне:
— Беда следует за бедой, с тех пор как прибыл ваш корабль.
Я молю его с открытыми руками:
— Тогда позвольте нам уйти. Если вы меня отпустите, я передам остальным ваши слова и мы уйдем. Мы больше не доставим вам неприятностей, если вы просто отвезете меня к остальным.
— Но, Анна, я не могу.
— Почему?
— Чалатам нужна пища на зиму. Взамен той, что вы забрали.
— У нас нет еды! — восклицаю я. — Нам самим нечего есть!
— Им это известно. Они приехали просить еды у нас.
— Тогда почему вы не скажете им отвезти меня назад?
— Вы не поняли.
— Тогда в чем дело?
— Вы остаетесь здесь. Это обмен. Вы — то, что они привезли в обмен на еду.
Маки объясняет мне условия обмена. У царя чалатов две заботы: ему нужно кормить своих людей и остановить воровство и нападения. Он думал, что проще всего будет договориться с нашей командой, отдать пленных им и убедить нас уйти. Поэтому пытался для начала обменять меня на ружья и порох. Они помогли бы чалатам охотиться зимой — и защититься от возможных дальнейших нападений с нашей стороны.
Когда команда отказалась от обмена, у царя, по словам Маки, не было другого выбора.
— Врачевательница остается с чалатами. Одного из вас отправили к катламетам, другой останется с квилетами. А вы — здесь.
Маки говорит, что, разделив нас, царь таким образом позаботился, чтобы ни одна деревня не стала жертвой постоянных нападений. И ни у одной деревни не придется просить большую часть их зимних запасов, чтобы возместить то, что мы украли.
— Вы не можете так поступить! — говорю я. — Это неправильно.
Маки поворачивается к четверым и что-то говорит им. Старик с костлявой запавшей грудью, виднеющейся под его кедровым жилетом, отвечает и ждет. Маки что-то долго говорит в ответ.
Закончив, он обращается ко мне:
— Анна, вам лучше остаться здесь. К тому же я верну вас домой. Может быть, даже в Россию, если таково ваше желание.
— Как?
— В следующий раз, как покажется корабль, — отвечает он, — мы выйдем ему навстречу. Если люди на корабле согласятся, я выменяю вас, и они отвезут вас домой.
Домой. Может быть, даже в Россию. Есть способ выбраться отсюда, не рассчитывая на «Кадьяк». Я и не мечтала, что такое возможно. Но какой ценой? Обмениваться людьми, как товаром, неправильно. Люди рождены свободными и равными. Наш император принял это вместе с другими принципами просвещенной мысли. Рабство было отменено еще до рождения моих родителей. И хотя положение крепостных улучшилось после законов о государственных крестьянах и вольных хлебопашцах, я слышала долгие, непримиримые споры друзей отца о том, как далеко должен зайти император.
Даже Тимофей Осипович знает об эгалитаризме, хотя он бы использовал слово попроще. Там, на речном берегу, он сказал, что свобода человеку милее всего на свете.
Однако, какие бы высокие принципы ни обсуждались за обеденным столом моих родителей, Маки предлагает мне, возможно, единственный выполнимый способ выбраться из моего ужасного положения. Отец тотчас бы согласился с разумностью его доводов. Кажется, я знаю, что бы он сказал.