Маки снова говорит. На этот раз помощник берет пузырь с подливой. Второй, который показывал толпе корзину, поднимает и этот пузырь, его руки напрягаются от тяжести. На этот раз получателем дара оказывается старик в халате из кедровой коры.
Маки раздает другие корзины, другие пузыри. Коврики из кедровой коры, накидки и платья. Бусы. Замысловатые плетеные шляпы. Шкуры каланов и других зверей. Зеркала, которые я не ожидала здесь увидеть. Бочонки с порохом, которые стали для меня еще большей неожиданностью. Куски сушеной рыбы и икру, завернутые в папоротник. Каждый подарок высоко поднимают, чтобы все его увидели, прежде чем передать гостю.
Когда от кучи почти ничего не остается — только короб, корзина и толстый моток веревки, — снова начинаются пляски. К танцорам присоединяются певцы с барабанщиками. Вниманием помощников Маки завладевает музыка.
С минуту Маки наблюдает за представлением, потом, не отводя взгляда от танцоров, говорит:
— У меня есть кое-что и для вас.
Из деревянного короба под ногами он достает пару мягких сапог.
Они сшиты из коричневой шкуры с помощью жил. Простые, некрашеные, без каблуков и серебряных пряжек, они кажутся мне прекраснейшей обувью на всем белом свете.
— Спасибо. Не ожидала, что кто-то заметил.
— Мы говорим: юкш-йаксалик.
— У-шу-яу… — я запинаюсь, качаю головой. — Не могу.
— Юкш-йаксалик. Попробуйте еще.
— Юкш-йаксалик, — я улыбаюсь извиняющейся улыбкой.
— Надеюсь, теперь вам будет удобнее ходить.
Сапоги легко натягиваются. Моим ногам так тепло и сухо, как не было с тех пор, как мы покинули бриг.
Этой ночью в доме царит тишина. Я ложусь, ожидая, что мой сон будет крепким. Однако вместо этого сплю неспокойно, терзаемая яркими сновидениями, в которых петербуржский бал переходит в кораблекрушение, а оно сменяется безумным танцем кружащих бестелесных масок.
Спустя два дня пошел снег. Огромные перистые хлопья приводят детей в восторг и тают, едва коснувшись земли. Несколько минут бушует настоящая метель, которую резко сменяет холодный ливень. Скоро наступит Рождество. Но когда? Я давно потеряла счет времени. Свои именины, как и именины мужа, я пропустила. Если как-нибудь не отмечу Рождество, то и его пропущу. Поэтому я назначаю случайный день, чтобы устроить собственный рождественский ужин.
В этот день я выкапываю картофелину и срываю последний кочан капусты. Он меньше, чем мой первый. Я готовлю их, как обычно, с трудом орудуя ножом из раковины, сомневаясь, что держу его правильно, и боясь, что сейчас порежусь. Когда еда готова, я осеняю себя крестом и вспоминаю стук ножей и вилок, звон бокалов и ароматы, перед которыми невозможно устоять, знаменующие начало рождественского ужина в доме моих родителей.
Я склоняю голову. Кажется неправильным есть в одиночестве и хочется поделиться с Маки и его семьей, с Инессой, но еды так мало, что мне стыдно. Мой ужин — ничто, по сравнению с их пирами. Я говорю себе, что им все равно не понравилась бы моя еда, но этот довод — лишь полупрозрачная завеса, и я притворяюсь, будто не вижу, что за ней.
Я скучаю по мужу. По всем.
Лососи дождем падают на пол из неплотно переплетенной корзины размером с бочку и скользят друг по другу, расползаясь во все стороны. Женщины в тревоге вскрикивают и зовут детей, чтобы те сложили рыбу в более аккуратную кучу.
На этой неделе я работаю с женщинами возле небольшой речушки глубоко в лесу. Она с бурным плеском течет по камням и поворачивает недалеко от того места, где мы трудимся. Здесь две хижины: в одной мы коптим рыбу, в другой — спим. У лесной опушки стоит ряд деревянных чанов, толстых и круглых, как комоды. Над ними нависает сооружение из толстых прямых сучьев, переплетенных друг с другом. Это наш лагерь.
В первый день мы с Инессой, естественно, натаскали хвороста. После того как мы принесли достаточно, мне дали другое задание. Инесса жестами дала мне понять, что я должна взять одну рыбу. Она показала, как нужно скрести ее папоротником, чтобы с помощью жестких листьев удалить слизь и чешуйки.
Затем она дала мне нож из раковины. Он был гораздо больше тех, которыми я резала до этого. Моей ладони не хватило бы, чтобы его накрыть. Я задумалась: не такой ли нож оставил шрам на руке Инессы?
Инесса отрезала рыбью голову чуть пониже жабер, распорола живот, сунула туда согнутый палец и вытащила блестящие внутренности.
Потом разделала рыбу. Мне едва было что-то видно за ее локтями и согнутой спиной. Через мгновение она развернула две бескостные половины, соединенные хвостом. Подняла показать мне. Ее рыба стала похожа на дамский ридикюль.