Муж переворачивается и придвигается ко мне, так что мы лежим лицом к лицу. Его дыхание скрежещет, как ржавый металл.
— Анна, нет никаких кораблей. Поэтому государь и послал нас. Чтобы мы были первыми.
— Но колюжи видели их.
— А ты?
Серое море, серое небо, серый горизонт, слитые в единое полотно, простирающееся насколько хватает взгляда, — вот все, что я видела с берега. Единственные корабли, о которых мне известно доподлинно, это «Святой Николай» и «Кадьяк», и один из них потерпел крушение.
— Корабль придет. Маки обещал, что мы будем спасены.
— Спасены? Мы теперь рабы. Благодаря тебе, — говорит он, и его голос звучит слишком громко в тишине дома.
Он не понимает, что говорит. Все его представления о рабстве и крепостничестве зиждутся на том, что происходит в России и Российско-Американской компании. Он просто не дал колюжам возможности себя переубедить. К тому же мы сможем вернуться домой.
Трещит огонь.
— Коля, пожалуйста, — мягко говорю я. — Ты не понимаешь. Маки уже помог спастись одному американцу. Он рассказал мне об этом, — я вспоминаю его металлический читулт и серебряный гребень его сестры. — Он сделает то же для нас.
— Как опасно с твоей стороны довериться тойону, которого зовут, как цветок.
— Маки благородный человек… и добрый… и здесь полно еды. Здесь есть капуста, Коля. Капуста!
— Ты ценишь нашу свободу дешевле капусты?
— А ты мою — дешевле четырех ружей?
Он, похоже, забыл о неудавшемся освобождении на реке, об упрямстве команды и своей неспособности заставить их слушаться.
— Ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты предала не только меня, но всю Россию. Из-за тебя мы обречены.
Он неправ. Мы обречены с того момента, как «Святой Николай» сел на мель. Так долго продержаться нам позволило лишь везение, а теперь у нас появился выход. Почему муж не видит правды?
— Коля, пожалуйста, перестань спорить. Это не приведет ни к чему хорошему. Мы должны быть сильными и держаться вместе.
Я поднимаю руку — он дергается, но позволяет мне коснуться своего лица. Я глажу его большим пальцем по щеке, едва проглядывающей сквозь спутанные заросли разросшейся бороды.
Его глаза широко распахиваются. Я понимаю его опасения. Но он увидит, что я права, если только даст Маки возможность. Николай Исаакович — человек просвещенный, способный действовать здраво и решительно. Он поймет, что сдаться было правильным решением.
Внезапно он хватает мою руку. Сжимает ее.
— Аня, — шепчет он. Из его подмышки доносится кислый запах пота. Он целует кончики моих пальцев. — Мне так тебя не хватало. Ты даже не представляешь.
— Нет, Коля. — Несмотря на перегородки и на то, что огонь в очаге почти потух, света достаточно, чтобы нас видели. — Мы не можем. Не здесь.
— Если не здесь, то где? Я не могу больше жить без тебя.
Он придвигается еще ближе и прижимается губами к моим.
Я отворачиваюсь.
— Но все услышат.
— Мы тихонечко.
Он скользит губами по моему горлу. Звук поцелуя, который он оставляет там, разносится в тишине дома.
Тогда ночью, в палатке посреди леса, я тоже отказывала ему, но добилась своего только потому, что он уснул. Что делать теперь?
— Коля… я люблю тебя… но…
Он закрывает мне рот рукой, потом придвигается губами к моему уху и тихо стонет:
— Я тоже тебя люблю, Анечка, ты не представляешь…
Обхватив рукой за бедра, он рывком прижимает меня к паху, словно я всего лишь перьевая подушка.
— Пожалуйста. Я очень устала, — шепчу я. — Завтра.
— Нет… сегодня… сейчас…
Я могла бы оттолкнуть его теперь, когда мои руки свободны. Но я этого не делаю. Вместо этого я обнимаю его и держу в объятиях. Держу не потому, что того желает мое сердце. Я держу его и молю Бога, чтобы тот помог ему стонать тише, а мне — посмотреть в глаза обитателям дома завтра утром. Потому что, если страсть — это та форма, которую приняло его прощение, было бы ошибкой его оттолкнуть.
Мне больно, когда он входит в меня. Но не так больно, как было бы, если бы он продолжил наказывать меня молчанием.
Утром Инесса подходит к нашему коврику, остановившись на почтительном расстоянии. За ее плечами болтается корзина, но мне не хочется идти. Я отвожу глаза. Инесса молча стоит.
— Я скоро вернусь, — наконец говорю я мужу. Он что-то бормочет. Я надеюсь, что прошлая ночь помогла нам преодолеть наши разногласия.
Выйдя из дома, Инесса отдает корзину мне. Я иду за ней, затем она останавливается у другого дома, где берет корзину для себя, и к нам впервые присоединяется еще одна девушка. Она не старше нас с Инессой. На ее платье из кедровой коры длинная бахрома, спускающаяся чуть пониже колен. Она смотрит на меня, склонив голову, потом что-то говорит Инессе, и та коротко отвечает.