— Дикари, — бормочет муж.
— А Филипп Котельников? — спрашивает Овчинников.
— Не знаю, где он. Но, скорее всего, с ним тоже все в порядке. Маки сказал, его послали к каким-то другим колюжам. Кажется, он назвал их катламетами.
Тимофей Осипович кивает.
— Хорошие люди. Повезло ему.
— Он ненавидит колюжей, — говорю я.
Вслед за мощным порывом ветра что-то грохочет на крыше. Двое молодых колюжей у выхода выскальзывают за служащий дверью коврик, чтобы посмотреть, что это.
Я взволнованно спрашиваю:
— А что случилось с остальными? После схватки…
Овчинников складывает ладони и так низко склоняет голову, что его волосы отбрасывают густые тени на лицо, которое и так почти не видно.
— Нам сопутствовала удача, — отвечает Тимофей Осипович. — Мы потеряли только одного.
— Кого? — шепчу я.
— Главного такелажника Харитона Собачникова. Упокой Господь его душу. — Он крестится. — Стрела пронзила ему грудь.
Над головой раздаются шаги и громкий стук. Колюжи чинят крышу в грозу.
Я берусь за свой серебряный крест. Вспоминаю все вечера, которые мы с Собачниковым провели на палубе. Вместе и не вместе. Он никогда не отвлекал меня, когда я занималась своей работой. Я вспоминаю, как он доставил мой телескоп на берег — на него не попала и капля воды.
— Как такое может быть? — наконец говорю я.
— Пришлось оставить его тело на берегу, — говорит Тимофей Осипович. — Слишком опасно было за ним возвращаться.
Серо-бурая куча. Голодные вороны, кружащие над ней, клюющие, пролетающие над головой с кусками плоти в клювах. Эта вонь, отвратительный всепроникающий запах смерти, оставленный природе, чтобы она навела порядок. Это был Собачников. Овчинников украдкой бросает взгляд на мужа, потом на Тимофея Осиповича. Муж открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом передумывает.
— Что? Что такое? — спрашиваю я. — Скажите мне!
— Аня… — произносит муж. — Его убили, когда он вернулся забрать узел с твоим телескопом.
— Что?
— Я велел ему его оставить. Но он не послушался. Не хотел нарушить обещание.
Я закрываю лицо руками. Нужно было нарушить обещание. Ему нечего было опасаться. Все видели, каким жестоким было сражение; каждый сделал, что смог. Кто бы его осудил? Должна быть какая-то расплата за бессмысленную смерть Собачникова. Где справедливость? Мои телескоп с журналом пропали. Но этого недостаточно.
Мы должны выдержать это испытание. В память о Харитоне Собачникове. Мы не должны допустить, чтобы его смерть была напрасной. Сидя у огня под разверзшимися небесами, я сжимаю крест и клянусь, что сделаю все, чтобы мы выжили и вернулись домой.
— Анна? Пожалуйста, подойдите, — говорит Маки днем, когда дождь все еще стучит по крыше. Он сидит на лавке на своей половине дома с тремя колюжами, с которыми часто совещается. В руках у него его металлический читулт. Мы не говорили с самого освобождения его сестры, и я страшусь того, что последует.
Муж прожигает Маки убийственным взглядом и собирается встать. Тимофей Осипович смотрит на мое лицо, потом кладет ладонь на руку мужа и предупреждающе качает головой.
Я пересекаю дом. Кажется, это занимает целую вечность. Я чувствую себя ребенком, когда приближаюсь к Маки и встаю перед ним. Наверняка его мнение обо мне ухудшилось. Вопрос лишь в том, насколько?
— С вашей сестрой все в порядке? — спрашиваю я.
— Да, она дома. Она выглядела уставшей в последний раз, когда я ее видел, но в целом она чувствует себя настолько хорошо, насколько можно ожидать в подобных обстоятельствах.
— Простите меня за то, что нарушила обещание. Я не желала, чтобы кто-нибудь пострадал.
— Она не пострадала. К счастью. Другие тоже.
— Знаю, я обещала. Но как только я увидела их на другом берегу реки, то поняла, что это было неправильно. Было ужасной ошибкой с моей стороны давать такое обещание.
Маки и сидящие с ним колюжи смотрят в сторону очага. Я поворачиваюсь посмотреть, что привлекло их внимание, но не вижу ничего необычного. Лишь Овчинникова, уставившегося на свои руки, и Тимофея Осиповича, чья ладонь все еще лежит на руке мужа. Огонь дает мало света, но его достаточно, чтобы разглядеть, какие они измученные, какой между нами царит разброд. Чудо, что лишь один из нас погиб.
— Вы нужны нам, Маки. Мы не сможем попасть домой без вашей помощи. — Мой голос пресекается. — Никто не выживет.
Он хмурится и поджимает губы.
— Вы думали только о своих людях. Нарушили слово и подвергли опасности жизнь моей сестры.