— Конечно, не могу, — проговорила Анни неожиданно покладисто.
— А знаешь, ты научись играть в футбол, тогда сможешь приходить на тренировки, — сказал Лассе. — Теперь ведь женщины тоже играют.
— Да, да, — рассеянно ответила Анни. Мысли ее витали где-то далеко. Она пыталась вспомнить слова прощальной песни Королевы Рыбы и в то же время раздумывала, как же пробраться туда, в глубину, где живет эта Природа-Мать. Неужели ей придется совершить путешествие к самому центру Земли?
5
Мама работала по сменам. Когда ее не было с семи утра до трех часов дня — еще куда ни шло, вполне нормальная жизнь. Но когда она уходила на фабрику к трем часам дня, а возвращалась только в одиннадцать вечера, это было уже похуже. Тогда мама по утрам стирала в прачечной белье, прибиралась, что-то чинила, штопала чулки и шила. И совершенно ужасными были те дни, когда мама отправлялась на работу к одиннадцати часам вечера, проводила на фабрике всю ночь, а возвращалась только в семь утра. И когда на целую неделю выпадала такая рабочая смена, то у всех троих — у мамы, у Лассе и у Анни — всегда было мрачное, плохое настроение.
— Я разломаю эту фабрику! — возмущенно говорила в такие дни Анни, и при этом в ее глазах зажигался злой зеленоватый огонек.
— Ну разломаешь, а где мы тогда возьмем деньги на хлеб? — отвечала на это мама. — Уж лучше ходить на фабрику, чем наниматься куда-то уборщицей.
А теперь шла как раз та хорошая неделя, когда мама работала с утра и днем приходила домой. Лассе с Анни могли уже и сами подогреть себе суп и делать бутерброды, а настоящий обед готовили только тогда, когда возвращалась с работы мама. Ребята знали, что сегодня на обед будет жареная колбаса с подливой, и уже поэтому в прихожей они почувствовали себя хорошо и уютно. Брат с сестрой влетели в комнату, но сразу же — по маминой спине — они поняли, что мама чем-то огорчена. Такой была их мама — светловолосая женщина с кудрявой головкой, с застенчивым взглядом голубых глаз и с милым, но уже чуть усталым лицом. Самым выразительным в облике матери была именно спина. Когда мама бывала усталой или расстроенной, она как-то вся сжималась, словно ожидая удара.
— Госпожа Юлкунен остановила меня на дворе, — начала мама. — Все видели и слышали: Лихонены, Рёмппенены, Виртанены, Кононены, тетушка Канккунен, бабушка Лункрен и дедушка Иозеппи, — перечисляла мама тихим, бесцветным голосом. Она по-прежнему стояла у плиты спиной к детям и подливала в сковородку воды. Вода шипела, и соблазнительный аромат наполнял комнату. Но Анни вдруг почувствовала, что есть ей совсем не хочется. Она села на стул и стала смотреть в окно.
— Когда ты живешь в таком большом доме, где тьма арендуемых квартир, где деревянные стены, где всем все слышно и где все знают друг друга, то одинокая женщина с детьми как бельмо на глазу у всех, — говорила мама. — И с этим ничего не поделаешь. Но мне было бы куда приятней, если бы не приходилось выслушивать, что моя дочь обозвала жирными тушами женщин из нашего дома, да и вообще вела себя на дворе задиристо. К тому же госпожа Юлкунен только и ждет случая, чтобы под каким-нибудь предлогом выселить человека из этого дома. Сюда найдется много желающих, ведь арендная квартирная плата здесь чуть пониже, чем в других местах. Так что я надеюсь, что мои дети тоже будут глядеть дальше своего носа и сначала подумают, а потом скажут.
Лассе слушал слова матери с явным беспокойством. Но когда он понял, что дело это никоим образом его не касается и речь идет совсем не о том камне, которым он шутки ради — просто так, от нечего делать — швырнул сегодня в дверь подвала, то он достал свою излюбленную книгу про спорт и фыркнул:
— A-а, бабские сплетни.
— Я очень устала… Я и так несчастный человек, — продолжала мама, все еще стоя спиной к детям. — И мне хотелось бы, чтобы по крайней мере собственная дочь не доставляла мне лишних забот и огорчений.
Только теперь мама отвернулась от плиты и, даже не взглянув на Анни, прошла к шкафу. Достав таблетку лекарства «При очень сильных головных болях» — Анни знала его по синей коробочке, — мама запила ее водой. Потом она вернулась к плите, приподняла крышку кастрюли, где варилась картошка, и потыкала ее вилкой — не готова ли?
Анни неотрывно смотрела на мать. Смотрела, нахмурив брови, с пылающими щеками. Так она всегда глядела на мать, когда та обвиняла ее в чем-нибудь таком, в чем девочка не считала себя виноватой. Анни никогда ничего не объясняла. Вот сейчас она могла бы рассказать маме, что женщины сами вели себя ужасно заносчиво и глубоко обидели ее, Анни, и даже ее маму. А уж Юлкуска-то настоящая злая баба-яга, которая шпионит за всеми и даже за животными следит, за дворнягой Тэри и то подсматривает. В этом Анни нисколечко не сомневалась. Но когда мама ее бранила, девочка не могла даже слова сказать в свое оправдание, до того она бывала огорчена, до того переполнялось тоской ее сердце.