Когда за завтраком полусонные мама, Лассе и Анни доедали свою кашу, Анни заявила:
— Знаешь что, мама, я вообще не пойду в школу.
— Охо, что же ты собираешься тогда делать? — спросила мама, жмурясь и сладко позевывая.
— Мне совсем незачем ходить в школу, раз я и так уже умею читать и писать. Чего зря время тратить, — заявила Анни и наморщила свой лобик. — Я найду себе работу.
— Вот как, — удивилась мама и, прищурившись, пристально посмотрела на Анни.
Анни решила, что мама очень даже заинтересовалась ее намерениями, и продолжала:
— Я устроюсь личной секретаршей к богатому директору.
— A-а… Но все секретарши это взрослые тети, и они умеют печатать на машинке, стенографировать, пользоваться калькуляторами… — перечисляла мама.
— Ну-у, этому недолго научиться, — нетерпеливо оборвала ее Анни. — Если я накрашу губы и ногти и если у меня будут туфли, знаешь, такие с ремешками, то я сразу произведу хорошее впечатление и мне назначат хорошую плату, почасовую.
И тут у матери прорвалось:
— Хих-хи-хи-хи!
Она пыталась сдержаться, даже прикрыла рукой рот и сделала вид, что кашляет, но, не совладав с собой, в конце концов громко расхохоталась. Она так и заливалась смехом, раскачиваясь на своем стуле и вытирая глаза. Ей даже пришлось уйти в нишу, за занавеску. Было слышно, как она там глубоко дышит, стараясь успокоиться.
Анни онемела. Она была оскорблена в своих лучших чувствах. А тут еще и Лассе: ха-ха-ха! ха-ха-ха! Уж он-то умел погоготать. Его хохот особенно сильно обидел Анни, и она сердито зашептала:
— А ты-то, дурак, чего смеешься, сам ведь сказал мне: давай пойдем вместе тайком на работу, а в школу ходить не будем…
— Сама ты дура, — прошипел Лассе в ответ. — Про это ведь нельзя было говорить, надо было сделать все тайно, а потом только сказали бы, когда принесли бы домой первую получку. А теперь из этой затеи ничего не получится, ты все испортила.
И Лассе засмеялся еще громче. Он хохотал притворно, во всю глотку, чтобы и мама хорошо слышала, как ему весело:
— Хо-хо-хо-хо! Ха-ха-ха-ха! Личная секретарша! А у самой ноги как спички! Ой, я умру со смеху! Хе-хе-хе-хе!
От пережитого потрясения Анни не смогла проглотить больше ни ложечки каши, еще остававшейся на дне ее тарелки. Но тут мама вышла из ниши; она была строгая и серьезная и сразу же велела Лассе прекратить свой смех. Ага, наконец-то мама поняла, что у Анни доброе сердце, что она хотела помочь ей деньгами. Но маме почему-то очень хочется, чтобы через неделю Анни пошла в школу. По ее словам, это была бы лучшая помощь. Да и закон не позволяет, чтобы дети не ходили в школу. Анни ничего не ответила, лишь слегка кивнула головой, уставившись потемневшим взглядом в свою тарелку.
Потом мама побежала на фабрику, а Лассе — на стадион, тренироваться. Он тренировался там с утра до вечера, во всех видах спорта, твердо решив стать чемпионом Финляндии хоть в каком-нибудь виде. А Анни не могла никуда побежать. Ей надо было вымыть посуду, подмести мусор с домотканых дорожек и полить цветы на окнах. И вот она моет посуду, подметает пол и все время ворчит про себя. Ну что это за жизнь для такой девочки, как она. У нее такая душа и вообще она такая особенная! Ей надо было бы ну хоть улететь с перелетными птицами на юг, как Пеукало-Лийза — девочка с ноготок. И наверно со временем она и научится летать, когда станет настоящей ведьмой. И уж, конечно, она не превратится в злую и некрасивую бабу-ягу, нет, она станет прелестной молодой колдуньей, с развевающимися рыжими волосами, в длинном зеленом платье, и звать ее будут Эдельхайд. Вот ее мама, светловолосая и синеглазая, похожа на Повелительницу Лесных Духов, а мамина подружка по фабрике Мирья Аалтонен, черноволосая модница, на Королеву Ночи. А вот она, Анни, будет Эдельхайд. Она, Эдельхайд, шла бы среди папоротников, и все они сразу расцветали бы, как в ночь на Иванов день… И тогда бы пришли в действие все таинственные, скрытые чары природы!