Заоблачный Брат еще раз постучал в окошко. С равнодушным видом Анни подошла к окну, не спеша отодвинула мамину пеларгонию, отставила подальше горшок с бегонией и отворила окно.
— Ну? Чего тебе? — спросила она неприветливо и даже чуть-чуть надменно.
— Хелейя! — радостно поздоровался Заоблачный Брат. Он был так возбужден, что весь дрожал и подпрыгивал. — Скоро мы опять улетаем. Хелейя! Не могу дождаться этого часа. Хелейя! Во мне все трепещет, поет и щебечет… В полет, в полет, через океан…
— Ну и лети, — сказала Анни. — И пой себе на здоровье.
Однако Заоблачный Брат был так захвачен ожиданием полета, что даже не обратил внимания на скверное настроение Анни. Он продолжал трещать насчет лета, которое вот-вот кончится, а потом принялся самыми яркими красками описывать дальние моря, теплые ветры, горные ручьи и другие красоты. Глаза у Заоблачного Брата блестели, он возбужденно вертел головой и, кажется, совершенно позабыл, что она-то, Анни, стоит перед ним бескрылая и бескрылой ей суждено оставаться. Во всяком случае, пока.
Но потом крылатый Брат сказал:
— Одно только меня тревожит: на пути нас может застать ужасный, грязный ветер… Кажется, будто надает черный тяжелый снег… Тогда сердца наши холодеют… Перышки слипаются… Крылья безвольно повисают… Ой!..
Но уже в следующий миг Заоблачный Брат забыл про эту свою печаль. Анни только было собралась раскрыть рот, чтобы сказать несколько слов на прощанье, как ласточка вдруг взметнулась в небо, будто до нее внезапно донесся какой-то дальний неведомый зов. Птица стремительно набирала высоту и вскоре совсем скрылась в прохладной синеве. Анни захлопнула окно.
— Даже не попрощался, — с обидой произнесла девочка.
И тут же, неожиданно для себя, она горько расплакалась. Чтобы облегчить душу и заглушить тоску, она принялась громко бранить Заоблачного Брата:
— Как это не по-дружески, как невежливо… Хны-хы-ы… И этот свистун еще смеет называть себя джентльменом… И вечно хвастается своим фраком… Хны-хы-ы…
И это, как всегда, помогло: ей сразу стало легче. Плач потихоньку затих, слезы высохли, и Анни уже не думала с такой тоской про ушедшее лето и про улетевшую ласточку. «Может, еще вернется», — подумала она с надеждой; потом вытерла нос, натянула на себя шерстяную кофточку и направилась к двери.
2
Каждый раз, запирая дверь, Анни в мыслях была уже на улице. Ей оставалось сбежать вниз по лестнице. В их доме было много подъездов, и в каждом из них жило несколько семей. Почти все папы и мамы работали на тех двух заводах, трубы которых виднелись из Анниного окна. Частенько случалось, что днем дома оставались только ребятишки, самого разного возраста, старушки и старики да несколько злых, язвительных теток.
На площадке второго этажа на горшке восседал малыш Таави. Его мать — женщина утонченная, она не терпит, чтобы сын ее сидел на горшке в комнате.
— Привет, малышка, — сказала Анни, улыбнувшись мальчику. Анни любила только очень маленьких мальчиков. Таких, как Таави, — совсем малюток.
— Тят, — произнес Таави.
В этот момент его мама вышла из комнаты на площадку. Она была единственная во всем доме настоящая молодая госпожа и, чтобы подчеркнуть свое положение, даже и в будни носила модные платья с разными рюшечками.
— Ой, Анни, голубушка, — прощебетала молодая госпожа, — не нашла бы ты минуточку, чтобы погулять с моим Таави? У меня сегодня столько дел. Я должна вымыть посудный шкаф, постелить на кухонных полках свежие, чистенькие скатерочки, да еще надо начистить до блеска весь наш серебряный чайный сервиз, который нам подарили на свадьбу. Я обожаю, когда все блестит и благоухает.
— Сегодня я никак не могу. Мне некогда, — ответила Анни, не вдаваясь в подробности.
— Ах, какая жалость! Какая жалость, Анни! Таави такой чудный ребенок, но он так все пачкает, так ужасно пачкает! А я люблю, чтобы все было красиво и чистенько!
— Завтра Анни опять погуляет с Таави, покатает его в колясочке, ага? — сказала Анни, улыбнувшись мальчику и потрепав его легонько за чубчик.
— Тят, — ответил Таави.
— А ты заметила, Анни, что наш Таави начинает говорить? Он явно опережает в развитии своих сверстников, — продолжала без умолку трещать мать Таави. — Я буду очень последовательно воспитывать в нем аккуратность, и чистоплотность. Подумать только, ведь эта Юлкуска вечно ворчит из-за того, что мой Таави сидит на горшке здесь, на площадке! Не тащить же мне ребенка туда, в дальний конец двора!