— Если ты пойдешь, я наделаю ужасных дел, — прошипела Юлкуска. — Я отравлю все колодцы… — И она начала громким зловещим голосом: — Пусть отныне вода в колодцах на Казарменной горе будет черной как деготь, и густой как смола! Проклинаю, проклинаю! Заклинаю, заклинаю…
— Но ты совсем не баба-яга и не колдунья, — сказала Анни твердым и ясным голосом. Она и сама не понимала, откуда брались у нее эти слова. — Ты просто вредная-зловредная сплетница. А разыгрываешь из себя бог знает кого. Но меня тебе не удержать, злая старуха!
Стремительный огромный прыжок, как у кенгуру, — и Анни уже верхом на белой лошадке. Лошадь ударила копытом, вскинула благородную голову и взмыла в воздух.
Юлкуска выбежала на середину двора и, размахивая руками, принялась выкрикивать свои заклинания — но они уже не имели никакой силы. Зато Анни все отчетливее ощущала в себе прилив какой-то необъяснимой силы, который породил песню, и слова этой песни сами собой полились из ее уст:
Анни стремительно уносилась все дальше от Казарменной горы, и когда песня ее закончилась, девочка почувствовала, что у нее пересохло в горле. Когда же она выучила эту песню? Ведь она пела так, будто давно знала эти слова и этот мотив… И этот сильный, звучный голос… Это у нее-то, у Анни Маннинен, которая всегда жалела, что судьба не наделила ее ни музыкальным слухом, ни голосом. Кроме того, она чувствовала сейчас во всем теле такую силу и такую слитность со своей лошадью, что невольно подумала: уж не превратилась ли она в кентавра? Там внизу, в ночной тьме, узкой полоской извивалась река, беспорядочно громоздились городские дома, заводские трубы торчали как черные штыки. А она все летит и летит… И ни с чем не сравнить этот неудержимый полет горячего коня! Детской игрой показалась теперь Анни быстрая карусель, от которой у нее раньше кружилась голова.
Звезды стремительно проносились перед ее глазами, в ушах гудело и свистело, конь то и дело всхрапывал. «И как это я научилась так лихо ездить верхом, хотя меня никто никогда не учил? — подумала Анни. — А может, у меня к этому природный талант?»
Постепенно Анни почувствовала, что устает. Да и лошадь устала. Ведь силы могут иссякнуть даже у закаленной цирковой лошади. Белогривая заметно сбавила скорость, стала снижаться, и вскоре ее копыта неслышно коснулись земли. Анни соскользнула на Землю. Очутились они на берегу реки. Лошадь отдышалась и как ни в чем не бывало принялась щипать траву на прибрежном лугу.
— Ты тут подожди меня, поешь травки, поброди по воде, — сказала Анни, обращаясь к Белой Лошади. — А у меня одно дело. Я ненадолго отлучусь.
Девочка достала из кармана флакон и выпила две капли. Голова ее сразу же наполнилась знакомым шумом, и она очутилась на краю старинного села, раскинувшегося вдоль реки.
Был полдень. Яркое солнце щедро заливало светом крыши сереньких домов и узкие деревенские улочки. Улочки были грязные, глинистые, они сливались с такими же глинистыми, серыми полями. Домики скособочились, стояли вкривь и вкось. Сонная река не спеша текла себе куда-то, равнодушно отражая в своих медленных водах всю эту серую картину. Поля вокруг были такие голые и пустынные, словно над ними пронесся черный смерч. Войдя в деревню, Анни увидела, что многие дома заброшены: двери нараспашку, очаги давно холодные. Весь деревенский люд собрался во дворе одного из домов. Молодая женщина красила там пряжу. Люди были похожи на нищих: бедно одетые, с голодными глазами. Дети кутались в лохмотья, самые маленькие жадно сосали сухую хлебную корочку. Анни в своей ночной рубахе, одетой наизнанку, не привлекла к себе ничьего внимания. Только один беззубый старик спросил у нее с грустным участием:
— От какой же это стаи беженцев ты отбилась, милая?
Но Анни ничего не ответила, а старик, тяжело вздохнув, повернулся к девушкам, которые упрашивали о чем-то молодую женщину, красившую пряжу. Все люди — дети, женщины, старики и старухи — обращались к ней с мольбой в голосе.
— Ты пойди, пойди. Шагай первой и пой, — просили люди. — А то наши поля совсем зарастут травой, воды иссякнут, и все мы умрем от голода и жажды.