Пройдя набережную Обводного канала, они сели в метро.
– Нам через три остановки выходить, – сказала Аня, запуская ему руки под расстегнутую куртку, обнимая и кладя голову на плечо.
– Через три или на четвертой?
– Не знаю, это сложно. Парк Победы.
– Гуманитарий, как ты жила вообще до меня и не терялась нигде?
– Почему не терялась? Везде и всегда терялась. Потом научилась находиться. Пока КПД потеря-находка не уравновесили мою жизнь, – она оторвала голову от плеча и, заглянув ему в глаза, изменившимся голосом сказала, – а вообще, до тебя мне жилось очень пусто, инженер.
Стас поцеловал ее, не глядя на окружающих, долго и нежно. Потом, оторвавшись от ее губ, тихо сказал:
– У нас проблема. Если ты не перестанешь прижиматься, то мы проедем Парк Победы.
Аня засмеялась и, слегка отодвинувшись, стала смотреть в окно на, проносящуюся мимо, мигающую черноту.
От Парка Победы они опять молча шли рядом.
Аня первая нарушила тишину:
– Стас, я хочу тебе кое-что рассказать. Я сегодня встретила мужчину.
– Аня, если ты про секс втроем, то я – против, – пошутил он, чтобы разбавить серьезность Аниного тона.
Но в этот раз она не отреагировала как обычно и не засмеялась, только покрепче сжала его ладонь, как бы прося послушать. Он понял:
– Ладно, секс втроем, так секс втроем, говори…
– Я гуляла одна, у реки, пока ты работал. Мне было очень спокойно, я люблю спокойное одиночество, особенно вдали от дома. Такие яркие моменты сознание цепко запоминает и потом воспроизводит. Так вот. Человек. Мне показалось, что это глубокий старик. Он подошел ко мне. И совсем без повода заговорил. За несколько минут он рассказал мне почти всю свою жизнь. Это была страшная история, – Аня невольно содрогнулась и еще сильнее сжала руку Стаса, – у него погибла любимая жена и остались дети, не знаю, сколько им лет, он не говорил. Его мучают угрызения совести, потому что он не успел попросить у нее прощения. Эти угрызения совести, потеря любимой и невозможность ничего исправить превратили его в старика. Я не знаю, действительно ли он настолько виноват, как говорит, но думаю что да. Такое глубокое осознание просто так не рождается.
– Я тоже думаю, что да, – задумчиво повторил Стас.
– Мы не долго разговаривали, и в конце, перед тем, как уйти, он сказал мне, что каждый день, который мы проводим с любимыми может быть последним. Я знаю, что звучит избито, но это было как откровение, будто раньше ты только смотрел на воду, слышал, что она прохладная, волшебная, исцеляющая, но никогда не пробовал ее на вкус, а тут выпил. Первый раз в жизни выпил настоящей воды.
Аня прервалась, наверное, сама не очень веря в то, что хочет сказать. Но мысль была очень отчетливая, она не давала покоя, как шило в мешке, которого уже не утаишь.
– Ты договаривать будешь?
– Да, буду. Я хочу правильно сказать, можно я еще ночь подумаю?
– Хоть две, – Стас слегка замедлился и, склонив голову, растер лицо ладонями, как бы смывая накопившуюся усталость и лишние мысли.
Аня, глядя на этот жест, подумала: «У него куча забот и куча своих мыслей, а я лезу со этим ворохом переживаний и даже не могу понять – стоит ли ему услышать меня, нужно ли это вообще сейчас?» Взглянув на ее задумавшееся лицо, Стас сказал:
– Я просто устал, это не значит, что мне не интересно.
– Хорошо, я думаю, что так и есть, – ответила Аня, протянув руку и коснувшись подушечками пальцев его шершавой щеки, – мы пришли, закрой глаза, пожалуйста.
– Судя по антуражу улицы, вечер перестает быть томным, – усмехнулся Стас, ставя ноги на ширине плеч, скрещивая руки на груди и закрывая глаза.
У улицы не было никакого антуража – деревья, серо-желтые одинаковые дома, маленькие магазинчики на первых этажах. Однако Аня знала, что он знает, что сюрприз будет. Она обошла его, встала на цыпочки и накрыла уже закрытые глаза своими теплыми ладонями.
– Повернись немножко левее, – попросила она, слегка подворачивая его тело в нужном направлении.
– Когда я уберу ладони, ты можешь открыть глаза. Внимание. Раз, два, три.