В итоге всех статей авторы заключали, что без тренировок не обойтись. Но в итоге своей ночной тренировки в душевой Аня заключила, что можно обойтись и без них, ведь не на войну же она идет. Просто прощается с любимым.
После удара Стас полупритворно зашипел, прикладывая ладонь к месту удара и со словами: «Ну вы, барышня, и бъете», – стянул ее с подоконника.
Глядя на испуганное и все равно ни о чем не жалеющее Анькино лицо он спросил:
– Ещё будешь? Давай, можно всё.
Аня рвано вздохнула и произнесла:
– Пощёчина.
Она подождала долю секунды, пока это слово не отразилось в его глазах и, уже со знанием дела, влепила пощечину, задевая разбитые губы.
– Прости, – прошептала она, – я не знала как еще.
– Так, как раз нормально.
Она стояла, приложив к лицу ладони, и смотрела на него:
– Я поменяла билет, мой поезд вечером. На семь часов раньше, чем твой. Во сколько у тебя встреча?
– В три.
Следующие шесть часов они просто были: сидели рядом, ели, лежали, занимались любовью, разговаривали, держались за руки, молча смотрели друг на друга, играли в шахматы, снова занимались любовью.
Когда приехало такси, они решили, что Аня пойдет одна. Прощаясь, он держал ее, оторвав от пола и дыша запахом тонкой кожи в ложбинке, между ключицами, а она обнимала в ответ, задыхаясь и заливаясь слезами.
– Я люблю тебя. Прощай.
– И я тебя, Анька. Прощай, если хочешь.
Глава седьмая. Анна
Анна.
Она закрыла дверь. Спустилась вниз. Села в такси. Приехала на вокзал. Села в поезд. На следующий день она была дома.
Раскрывшийся за плечами парашют расставания вырвал у нее из груди все, даже боль, и оставил одну огромную, пустую дыру. Такую большую, что она раздувала ее изнутри, не позволяя свернуться калачиком и тихонько страдать.
Каждый день повторение одних и тех же действий. Обязательная радость по распорядку. Максимальное сосредоточение на работе. Она шла по улице, высоко подняв голову, и улыбалась всему, что видела, гордая собой, ведь она сильная, свободная и независимая женщина. Так продолжалось три недели. К концу третьей недели она почувствовала, что всё. Внутри разорвался огромный мешок с зерном, и это зерно потекло ей на ноги, на землю, засыпая собой окружающий мир и принося облегчение. Облегчение, что можно не притворяться сильной и свободной.
Она стала часто плакать, задумываться, замирая перед окном на долгое время или зависая в своих мыслях, сидеть на кровати, как маленькая сгорбленная старушка. Маленькая, несчастная, сгорбленная старушка. Она искала любые выхода из реальности. И тогда сон для нее стал спасением. Каждый вечер она ждала – ну когда же уже, когда? Когда наступит это время и можно будет лечь в постель, закрыть глаза и не помнить. С ней стала спать младшая дочь. Она обнимала ее, целовала, шептала какая она любимая и самая лучшая в мире мамочка. Эти поцелуи и шепот были как таблетки от отчаяния, Аня целовала и обнимала в ответ, подолгу лежала рядом, перебирая тонкие волосы и гладя маленькие ладошки. А потом засыпала, проваливаясь в другое пространство, где на несколько часов переставало болеть.
К середине зимы ей стало легче. Боль, как живой организм, проходя все стадии развития, менялась и трансформировалась – острая, тупая, пустая, холодная и, наконец, просто дымка, серый туман на дне души. Продолжая жить, она часто вспоминала, прочитанную еще в молодости статью о восстановлении кедровых лесов после пожаров. Первые пятнадцать-двадцать лет на месте пожара только луга, потом появляются первые кустарники, к семидесяти пяти годам – лиственный лес. И только через сто пятьдесят лет снова начинают расти кедры. Ане было интересно, смогут ли на месте ее пожарища опять вырасти кедры и сколько это – сто пятьдесят кедровых лет для маленькой земной женщины.