– Потерпи, отпустит, – шептал он ей на ухо, не обращая внимания на других посетителей и застывшие в немом вопросе глаза проходящего мимо официанта.
Когда она перестала трепыхаться, то он прижал ее голову к груди и медленно гладил. Посетители почти перестали обращать на них внимание, и они стали гармонично сливаться с окружающим пространством, уже не вызывая недоумения, а скорее дополняя уютную атмосферу кафе. Лежа на нем и на столе, Аня еще не знала, что это самые спокойные и счастливые мгновения в той дикой агонии, которую ей предстоит пережить в последующие несколько дней.
Наконец, он коснулся ее щеки, немного поднимая лицо и спросил:
– Поедем?
Они сели в машину. Ехали. Она думала.
Как только они рассоединили объятия, Аня почувствовала как пустота и холод стали заполнять ее душу, пространство в машине и их разбитые вдребезги отношения. Все пережитое бессонными ночами выстраивалось в ее голове в слова. Слова, которые, вероятно, сейчас убьют их обоих. Никогда ничего подобного она не говорила, но чувствовала, как несказанное завывающей бурей разрывает внутренности за грудиной.
Войдя в квартиру, они молча остановились посреди коридора.
– Как ты мог? Почему? Ты выбрал сделать ребенка, вместо того, что бы остановиться! – Она говорила изменившимся, не своим голосом, в горле все тихонько щелкало, глаза были как у избитой, загнанной собаки.
– Я не выбирал сделать ребенка, я выбрал поведение, которое к этому привело. Я выбрал не убить его. Ты хотела, чтобы я выбрал убить? – он говорил как всегда очень медленно, взвешенно и… откровенно. Одним своим тоном он уже не давал возможности собеседнику быть не согласным.
– Убить?! Я что говорю убить?! Остановиться! Надо было остановиться! – громко шептала она, запуская руки в волосы и переставая заботится о своем тоне, словах, о том, как может выглядеть в этот момент. Ничего уже невозможно было контролировать, да и зачем?
– Тебе не станет легче от боли и слез, я хочу обнять тебя и держать на плече, дай я это сделаю, – он не двинулся с места, только немного протянул к ней ладонь и стоял так.
– Разве это можно остановить объятиями? Разве можно!? Она сражалась со мной, как только поняла, что я опасна. Не за тебя! Нет! За себя, за свое место, за то, что ты делаешь для нее, за то, что можно получить от тебя..! И ты ей дал, дал со мной сражаться! Ее воспринял человеком, а меня кем?! – раскрасневшаяся и растрепанная, вздрагивая и приподнимаясь на носочки, она говорила уже громко.
– Ты всегда жаждал от нее взаимности, уважения, понимания. Столько лет, пока не устал. И ей было все равно, что ты устал, что у тебя другие женщины. Все ничего, главное, что тебе некуда бежать. А тут я. Непонятная для нее опасность, которая стала уводить тебя в другой мир. Для нее не важен ты, для нее важна победа! Победа, понимаешь!? Любой ценой! – слезы катились из ее глаз не каплями, а маленькими ручейками и ей было так приятно и легко говорить ему то, что исцарапало ее тоскующее сердце. – Она притворяется перед тобой, играет, что любит, что ты дорог… Она притащила в ваш дом кучу трупов, усадила их вокруг тебя и танцует. И говорит: «Посмотри, любимый, это все для тебя, ты очень нужен мне. Посмотри это моя любовь к тебе». А любовь к тебе это разложившийся мертвец, он покрыт черными пятнами, у него отваливается кожа. Она махает тебе руками этого мертвеца, шевелит его головой, и ты киваешь в ответ, ты улыбаешься. Ведь это любовь! Пусть сдохшая, но все же любовь! – наконец закричала она и толкнула его в грудь.