Утром он смешил ее, и она смеялась в ответ, ласкал, и она ласкалась в ответ. Потом они долго лежали рядом, слушали музыку, разговаривали. Лежа у него подмышкой она нежно гладила, бока, живот, запускала пальцы в волосы на груди, вдыхала его аромат, легонько касаясь губами тонкой кожи. Аня знала, что это последние мгновения пред бурей, которая поглотит все. Бурей, которую он уже не увидит.
После завтрака он повез ее на вокзал, она собиралась уехать к детям в деревню. По пути ему позвонила Марта и, бодрым голоском, стала рассказывать, каких пирогов она напекла, и как же она ждет, и как же она соскучилась. Динамик в телефоне работал хорошо, и разговор был слышен. Аня не сомневалась, что рассказ про пироги был для нее. Марта за последние месяцы очень хорошо понимала, когда они были вместе и звонила в самые неподходящие моменты, щебеча незабвенно и наивно, создавая для невидимого зрителя картинку счастливой семьи. Но сейчас звонок был не такой, это был звонок триумфа и безоговорочной долгожданной победы. Ане казалось, что ее внутренности лопаются огромными болезненными шарами, отдаваясь гулом в голове и ногах, но она все равно предпочитала слышать. Он отвечал односложными фразами, однако в его тоне и его терпении читалась забота. И Аня поняла, что они оба правы. Она – жена, и боролась, как могла. Он – муж и отец, выбрал семью и это правильный выбор. Что в этой машине делает Аня? Это уже был риторический вопрос. Она спокойно вышла, улыбаясь, обняв его, как ни в чем не бывало, и пошла в сторону вокзала, весело помахав на прощание рукой.
Это была идеальная реакция, именно та, которую он и хотел получить. Когда за ней захлопнулась дверь, то непроизвольный вздох облегчения вырвался из его груди. Для него это было решение инженерной задачи – сломалась шестеренка, надо починить и двигаться дальше. Она сердцем почувствовала этот вздох облегчения и была рада, что хоть этим ему помогла.
Теперь осталось помочь себе.
Глава вторая
Теперь осталось помочь себе.
Как только машина скрылась за поворотом, Аня бессильно опустилась прямо на асфальт. Трясущимися руками она достала телефон и вызвала такси. Такси ехало четыре минуты, за это время бурлящие, неистовые потоки клокотали внутри и стремились вырваться наружу прямо там, среди толпы людей, расплескаться своей болезненной пеной по этому серому асфальту, затопить ее, вокзал, весь мир. Она терпеливо глотала ком в горле, пропихивая его подальше, зная, что уже не может держаться. Когда подъехала машина, она заползла внутрь, как побитая собака и было приятно, что можно не скрываясь ползти, и, даже, если захочется, выть. Еще десять минут терпения до дома и поворот ключа в замочной скважине…
Всё…
Теперь она никуда не торопилась. Ботинки, пальто, носки, брюки, майка. Аня все аккуратно сложила прямо в прихожей. Пошла на кухню, выбрала острый нож. Мысль, что нож самый острый из тупых, была очень неприятна, но делать было нечего. С ножом пошла в душевую, присела, и, аккуратно, от локтя до запястья стала делать длинные, тонкие надрезы. Кожа не хотела резаться и просто лопалась от надавливания под гадким тупым лезвием. Алая кровь полилась крохотными облегчающими ручейками, заливая ладонь и пальцы ног. Легче? Нет, легче не становилось. Просто пространство страдания расширялось, и боль превращалась из острой и бьющей в широкую и тупую. Всего она сделала восемь надрезов, ненавидя тупое лезвие, и когда процедура стала больше походить на пытку – прекратила. Вся в крови, обалдевая от своих мазохистских наклонностей, она завернула руку в полотенце и начала искать бинты. Бинтов могло и не быть, но они, к счастью, были. Вываливающимися из рук бинтами, трясущимися пальцами, зубами, она кое-как забинтовала раны.
Потом пошла в спальню, легла головой на кровать, положила сверху подушку и стала кричать. Кричала долго, задыхаясь и потея, пока голос не стал сипеть. Обессилев, она уснула прямо под подушкой. Тело спало несколько часов, не выпуская хозяйку на волю, видно осознавая, что ему еще что-нибудь могут отрубить и старалось отсрочить исполнение казни. Пробуждение было болезненным – осознание происходящего быстрым острым лезвием снова вонзилось в сердце.