Освободившись из под подушки, Аня пошла искать водку. Рука болела уже очень ощутимо и плохо слушалась, а это означало, что цель достигнута – теперь мозг будет отвлекаться на истерзанную руку. Это хорошо. Водку нашла быстро, пить очень не хотелось, но надо было. Она присела за стол, напротив бутылки. Полуголая. Вся в запекшейся крови. Глядя на стекло, жидкость и наклейку, она думала… Как так случилось, что из спокойного утешения, заботясь и любя, они дошли до состояния рвущегося отчаяния? Даже не это. Ее поражало, что она позволила ему ее туда привести. Не слушающимися пальцами она открыла бутылку и налила сразу полстакана, пытаясь не вдыхать аромат и подавляя предательский рвотный рефлекс, выпила и пошла одеваться.
Маленький топор откопала на балконе. На самой верхней полке шкафа лежала доисторическая бутылка авиационного керосина. «Сойдет», – подумала она и, кое-как просунув изрезанную руку в рукав, вышла из дома. На улице было тепло и солнце. Солнце! Большей несогласованности внутреннего состояния и природы она не помнила. Как будто тебя только что выписали из больницы после воспаления легких, и ты идешь такой серый, шатающийся, со слипшимися губами, а вокруг тебя бурлит жизнь, смеются люди, тепло и солнце, от которого потеет мозг. Она пошла к лесу, так в ее сердце назывались огромные пятна из деревьев между окраиной города и дальними деревнями. Глядя на приближающиеся березы ей казалось, что лес ждал, довольно потирая руки, ведь он так любил такие истеричные развлечения, которые она несла ему.
Чтобы начать, она еще минут пятнадцать шла дальше, в глубь, сверяясь по геолокации, чтобы не дойти до близлежащей деревни. Шла, пока не наткнулась на, словно для нее сделанную, полянку. Маленькие березки вокруг, кострище посередине – всё такое подходящее. Она присела на поваленное дерево, сняла пальто и шарф, оставшись в одной майке и, с облегчением, благодаря те полстакана водки, начала плакать. Слезы лились беспрепятственно, освобождающе, будто она начала бежать по запутанному лабиринту, к выходу, где ее ждет облегчение и спасение. Потом слезы перешли в рыдания и, наконец, в крики:
– Господи, Господи! Почему он?! Почему он?! – она кричала и плакала так, что синие вены вздувались на лбу и шее, – ведь ты мог дать мне любого, любого свободного человека, который бы меня любил! Только меня… Заботился обо мне… Захотел меня защищать... Почему он? Зачем?! – в горле все клокотало и рвалось булькающими звуками. – Пусть было бы все не так глубоко, не так проникающе. Я бы даже не заметила подвоха, ведь я не знала как это, когда все по-настоящему… Меня так было легко обмануть, так легко… Почему ты не воспользовался!? Почему!!? – она упала на колени, и вцепившись в траву здоровой рукой, рвала ее, до саднящей боли в ладони. – Что мне теперь делать?! Как мне жить дальше…?! Как? Помоги… Помоги…
Катаясь по земле, среди листьев и сухой травы, она повторяла одно и то же, пока не выкричалась и не выплакалась. Когда не осталось сил даже шептать, она села и стала приводить себя в порядок, спокойно, методично, с облегчением – вытерла лицо и руки влажными салфетками, расчесалась, почистила одежду.
Держать топор в руке было очень приятно, прохладное древко и его тяжесть давали ощущения принятия решения и спокойствия. Она начала рубить березки. Раньше отец часто брал ее в лес на заготовку дров. Она была у него сын-дочь, единственная и очень любимая. Он валил деревья, а она рубила топором сучки. Потом они вместе приносили их к самодельному прицепу и грузили, шутя друг над другом. Сейчас воспоминания об отце отозвались согревающим теплом внутри, она даже пережила его присутствие. Будто папа был рядом и смотрел на нее, гордясь, что дочка так ловко умеет рубить деревья. Правда получалось не очень ловко, изрезанная рука не давала толком замахнуться и единственная мысль, которая вертелась в ее голове, пока она рубила, звучала с облегчением: «Хорошо, что хоть левую порезала, мазохистка хренова». Когда она сложила огромное, в своем понимании, кострище, уже почти стемнело.
– Сырые деревья гореть не будут, – сказала она, себе вслух, обливая их керосином и с наслаждением поджигая.
Пламя разгорелось сразу, очень яркое, пожирающее, все как ей хотелось. Желтые, скользящие языки лизали нежные березки, заставляя их пениться и шипеть. Это было очень похоже на ее горящую душу. Сначала она просто стояла, изредка поправляя дрова, потом сидела, будто насыщаясь горящим пламенем, углями и теплотой. Потом достала из кармана письмо. Это было письмо, написанное ему, она собиралась его отдать прямо перед тем, как он начал говорить о ребенке. Это было письмо-благодарность. Трепетно и с замиранием сердца она написала его за несколько ночей, накануне встречи, вложив в слова свои многогранные и глубокие переживания, которые она много раз хотела выразить, видя его, но всегда смущалась и сбивалась. Она знала, что он не скажет ей в ответ того же, знала, что он видит и чувствует не так, но это было для нее не важно. Ей просто хотелось сказать.