— Ой, Вадим, да мы уже расслабились. Папа должен приехать, может, мне еще придется его домой отвозить, — заканючил Андрей, и Вадим, понимая его ленивое настроение, не стал настаивать.
Он никому, кроме жены, не говорил о своем стремлении дописаться до президента, о желании принять участие в политической жизни страны. Отчасти из-за того, что большинство его окружения поддерживало противоположный лагерь, отчасти — чтобы не показаться наивным в своих несбыточных надеждах. Он и сам с первого дня понимал, что нельзя попасть в большую политику с улицы, не имея связей, опыта партийной работы, в конце концов — простого везения, но все же какая-то искра надежды теплилась в нем, когда он слушал речи бывшего кандидата — нынешнего народного президента, когда он слушал программу нового премьера, и она во многих пунктах полностью совпала с той программой, которую Вадим предложил как губернаторскую, когда он понимал, что слова, произносимые с центральных трибун Майдана и Верховной Рады, совпадают с укоренившимися в нем самом понятиями добра и зла, с его морально-этическими нормами. Но теперь, после сегодняшних назначений, эта искра потухла.
Все последнее время он жил надеждой. Теряя работу, он в глубине души гордился своим мученическим героизмом, самопожертвованием ради победы чистой идеи, ради свободы целого народа. Это тот несгибаемый дух бойца за освобождение, который во времена Великой Отечественной презирал страх и поднимал на смерть ради жизни будущих поколений. Вадим трезво осознавал, что в течение всей этой борьбы он не потерял самоконтроля, отдаваясь упоенности самим процессом, он боролся не ради борьбы, а ради конечной цели — полной капитуляции старой, прогнившей власти. И теперь, когда победа одержана, он так же достойно должен убрать свое оружие в ножны и уйти на покой. Да, умом он это понимал, но сердце ныло от осознания того, что в наступающем мирном времени его разум, его чистые, где-то даже романтические идеи, его бурлящая энергия останутся невостребованными по тем же банальным причинам — нет связей, нет опыта партийной работы, нет возможности достучаться до президента или до премьера, чтобы его просто выслушали, просто заглянули в его глаза.
Телефонный разговор с Андреем, из которого он узнал, кто будет первым замом нового губернатора, морально добил его. Где же те радужные замыслы замены власти на новые, неиспорченные кадры? Одного судимого премьера разменяли десятком наперсточников! К чему же это приведет?
Вадим с женой сели вдвоем на кухне, он открыл бутылку, налил в рюмки водку и произнес тост.
— Что Бог дает — все к лучшему!
Аня пригубила из рюмки, чтобы поддержать мужа. Она не пила спиртного — разве что могла выпить бокал пива, и то без особого удовольствия. Вадим проглотил водку как воду.
— Солнышко мое, не расстраивайся, они, не взяв тебя, потеряли еще больше, чем ты. Найдем работу, будем жить по-прежнему. Разве нам плохо было до революции? — попыталась утешить Вадима жена.
— Было хорошо, но я хотел еще лучше, — запив соком первые пятьдесят граммов, Вадим налил себе еще. — Я хотел, чтобы мой труд приносил радость другим людям. Ну что с того, что я сидел в офисе и вел бухгалтерию частного предпринимателя? Что человечеству от этого? Ты понимаешь, мне уже почти тридцать шесть, я до сих пор не сделал в жизни ничего, за что чужие люди могли бы вспомнить меня добрым словом. Я как червяк, жую свое яблоко (в лучшем случае яблоко), проживаю свою единственную жизнь, которая на самом деле — просто невероятное везение, полученное при слиянии двух клеток, просто божественное чудо. Я мог бы погибнуть, не пройдя мамины трубы, или по причине аборта, или днем раньше или позже — и хромосомы сложились бы совсем по-другому, но мне безумно повезло, что родители все же слились в этом поцелуе в нужное время и в нужном для меня месте. И выходит, что я получил этот редкий шанс ради того, чтобы перебирать в чужом офисе чужие бумаги, — он выпил водку без тоста и продолжил: — Конечно, если бы я был примитивным, заурядным червяком, я даже не задумался бы о своей мизерности, как не задумываются миллиарды людей на Земле. Но ты ведь знаешь, на что я способен. Ты же знаешь, что я говорю сейчас абсолютно объективно по отношению к своим способностям. Да, я не закончил в свое время институт, хотя оставалось всего два курса, и это мое наибольшее упущение на сегодня. Но ведь я не остался недообразованным. Ты посмотри, ведь мои статьи печатают, не редактируя, не изменяя слог, принимая мое личное мнение и вынося его на суд десятков тысяч читателей. И это в политической газете, агитационной, где каждое слово должно давать свой однонаправленный результат. Я так далек от журналистики, но моя первая проба сразу была удачной. Сколько людей, получивших высшее образование, не справились бы с этим. Я с таким же успехом могу вести бухгалтерию, могу заниматься транспортом, строительством, да чем угодно. Я за четыре часа работы в библиотеке конспектирую учебник для вузов и составляю по нему бизнес-план для совершенно нового и незнакомого дела, будь то животноводство, или деревообработка. А сколько ситуаций политических я предсказал за последние пару месяцев, ведь ты сама видела, что в новостях преподносили как новизну то, о чем я говорил тебе за несколько дней до этого. Да что говорить, я при тебе составлял свою губернаторскую программу, а через неделю новый премьер зачитала свою, словно списанную с моего письма. Ты видишь, я ведь ничего лишнего не приписываю себе, все что имею — все у тебя на виду. И неужели с такими возможностями мой удел — это перекладывание бумажек? Да я просто места себе не нахожу, понимая, что жизнь проходит, как песок, с каждым днем просыпаясь через пальцы, а я ничего не делаю для того, чтобы она не прошла даром, как у того червя, жующего уже не яблоко, а, извини за выражение, дерьмо. А почему? Да как в том старом анекдоте — потому что это наша Родина, — он снова выпил и сразу налил еще. — Я уже ни заснуть не могу, ни утром спокойно проснуться. Меня уничтожает тиканье часов. Я слежу за секундной стрелкой и понимаю, что с каждым ее кругом моя жизнь становится все короче, а я так ничего и не могу сделать полезного.