Петрович — так называли Александрова бывшие коллеги, соседи, а иногда и сын, — как и собирался, приехал в область на слушанье по делу о невыданной милицейской форме. Повестка была выписана на два часа, и он с поезда отправился к Вадиму, чтобы поскорее поделиться во всех подробностях своими неожиданными проблемами. Конечно, он уже не был таким заведенным, как во время первого телефонного звонка, но из разговора Вадим понял, что отец не собирается отказываться от начатой борьбы. Александров во всех мельчайших подробностях и хронологии рассказал сыну всю историю от самого первого заявления и показал все письма, которые собрал на сегодняшний момент для суда или прокуратуры, или губернатора — он еще не определился. Вадим очень внимательно его выслушал, чтобы строить свой разговор, апеллируя изложенными деталями. Он по-прежнему очень хотел убедить отца не раздувать большого скандала, но понимал, что аргументов может и не хватить.
— Ты не представляешь, чего мне стоила эта ночь после отказа. Я и читал, и смотрел телевизор — заснуть не могу. Чувствую — начинаю задыхаться. Так я в полпятого утра сделал пробежку до трассы и обратно — это километров пять, и только тогда смог на часок вздремнуть. Думал, что не переживу этой ночи!
— Скажи мне, — не выдержал Вадим, — неужели этот кусок земли стоит твоей жизни? Ты же взрослый человек, опытный и неглупый. Что ж ты так себя изводишь пустыми переживаниями? Я понял бы, если б вас лишали квартиры, если, действительно, не дай Бог, случилось какое горе. Но по такому поводу! Я тебе честно скажу: если бы ты умер на этой почве — я бы не смог тебя понять!
— Вадик, послушай, умом-то я все понимал, а с чувствами справиться не мог!
— А должен был! Ты же не псих какой-нибудь! Тренер бывший! Знаешь и физиологию, и психологию. Что это за бесконтрольность такая!
— Да меня не сам участок так расстроил, как отношение моего бывшего сослуживца. Если бы он не пообещал мне накануне!
— Но он пообещал. Все! Уже пообещал! Теперь ты знаешь, что он стал другим. Ну так что, умереть от этого? Пусть это будет его проблемой. Проблемой его совести.
— Какая там совесть! Ее никогда не было и появиться неоткуда!
— А когда он тебе квартиру давал, тогда откуда она взялась?
— Эту квартиру я заработал за свою многолетнюю службу!
— Я-то знаю, что заработал, но он ведь мог на это не обратить внимания, а он обратил. И перед самой пенсией отблагодарил тебя за службу. Хотя в тот момент ты был уже бесперспективным работником, потому что через месяц увольнялся. И он об этом знал. Значит, просто пошел тебе навстречу, твою семью пожалел. А теперь помогает своей семье, своему сыну.
— Ну не ценой же моей жизни!
— Так это ты виноват, что не умеешь контролировать свои эмоции! — в этот миг Вадим вспомнил, как отец не раз произносил фразу «Ты сам виноват» по отношению к нему, и пожалел о своих вылетевших словах, намереваясь продолжать разговор осмотрительнее. — И вообще, если бы он знал, чем все это может обернуться, наверняка плюнул бы на этот участок. Ты теперь за эту ошибку готов его уничтожить и у губернатора, и в прокуратуре.
— Вадим, я тебе скажу, что это не тот человек, которого надо жалеть. Он себе недавно в квартире отремонтировал туалет с ванной за двадцать две тысячи. Так что он заслуживает прокуратуры.
— Да что ж мы все так любим считать чужие деньги! Ну, неужели он начальником милиции столько денег наворовал? У вас там и негде столько украсть милиционеру. У него, наверное, есть какой-нибудь бизнес?
— У его жены заправка — та большая, что на въезде.
— Вот видишь! Люди зарабатывают и ремонтируются. Разве плохо, что кто-то может позволить себе достойно жить?
— Но заправка-то у них появилась, когда он был начальником милиции!
— Понятно, что начальнику легче поставить заправку, чем участковому. И все же я считаю, что он не заслужил того наказания, которое ты ему готовишь.
Вадим видел, что рассудок отца затуманился гневом, который он не в силах превозмочь, но Вадим также понимал, что он и не собирается бороться с этим одурманивающим чувством. Он узнавал в словах отца заложенные обвинительным фундаментом рассуждения его жены. Он чувствовал, что ведет борьбу не со здравым смыслом своего родителя, а с инстинктами женщины, не читавшей ни Чехова, ни Достоевского, и поэтому не имеющей понятия о бедах и переживаниях чужих людей, кроме своих собственных бед и переживаний. Он давно наблюдал за тем, как сильный интеллект, однажды встретившись с сильным, но примитивным инстинктом, уступает свои позиции и сам деградирует под воздействием дикой природной естественности. Он узнавал в этой метаморфозе недавние изменения своего бывшего друга Сергея, который, обложенный со всех сторон собственническими инстинктами семьи своей жены, потерял чувство реальности и в корне изменил собственное отношение к порядочности и чести.