Академик Северцев, надолго занятый известными событиями на Дальнем Востоке и никак до тех пор не вмешивавшийся в происходящее, вернувшись в Москву и узнав из своих источников о масштабах вовлечения дочери во всё это дело, немедленно вызвал меня на разговор. Естественное для отца стремление – не позволить ребёнку потратить те годы жизни, что принято у нас называть лучшими, на нерациональное, случайное увлечение, на самообман, который к тому же может закончиться трагично – делало нас в определённом смысле союзниками. Отец не желает самопожертвования от ребёнка. Я же этого «самопожертвования» откровенно пугался – оно несло угрозу для того, что являлось плодом моей жизни, для моего аппарата.
Кажется, я увлёкся событиями, совершенно забыв рассказывать о течении болезни… Начиная с третьей недели, мы начали вносить в программу небольшие коррективы, стремясь ускорить позитивные процессы. При сохранении тотального мутизма (вид потери речи. – Прим. автора) и отсутствии всякого стремления взаимодействовать с окружающими, реакции сопротивления и агрессии со стороны больного стали заметно ослабевать. Внезапные бессистемные эпизоды паралича, длящиеся от нескольких часов до нескольких суток, также показывали тенденцию к сокращению. Таким образом, в лаборатории в тот момент смотрели в будущее с оптимизмом.
Первого июля министр вновь посетил наш НИИ. Формальная причина визита – прошедшее на днях семидесятипятилетие со дня основания института. Я продемонстрировал свою установку, снова подробно рассказал о принципах полевой терапии и о фантастических перспективах, которые открывает этот метод для нашей науки. Министр по-прежнему был настроен скептически, но дал «добро» на продолжение эксперимента. Там же, отозвав меня в сторону, он между делом сообщил, что Виталина более посещать наш институт не планирует и отправится продолжать образование в Санкт-Петербург. Можно лишь догадываться о том, что происходило в семье министра; для меня же главным было то, что дестабилизирующий фактор наконец устранён. С лёгким сердцем я погрузился в работу по анализу карт, не подозревая, какие испытания ждут нас впереди.
Прошло несколько дней. Состояние пациента, до этого остававшееся стабильным, внезапно начало деградировать к изначальным симптомам. Приступы паралича, сократившиеся было до нескольких минут, вновь стали долгими и хаотичными, больной сопротивлялся процедурам, всё хуже и хуже реагировал на слова персонала. Ему снова начали мерещиться опасности, сон стал фрагментарным и неглубоким. Но самое скверное заключалось в том, что галлюцинаторный собеседник, с такой тщательностью созданный нами и так хорошо принятый разумом пациента, перестал справляться с возложенными на него функциями. В нашем методе есть такое понятие: фокус предвнимания. Этот злосчастный фокус всё чаще и чаще срывался с «Влада», и нам приходилось увеличивать напряжённость поля, чтобы заставить пациента возвращать его на нужный объект.
Поскольку формирование негативной динамики совпало по времени с изменениями в программе, я решил, что достаточно будет откатить всё на стабильную версию. Результата не было! Артём Карельских предположил, что сам факт каких-либо изменений и является дестабилизирующим. Ухватившись за эту гипотезу, мы решили зафиксировать параметры и понаблюдать за развитием событий в течение недели. Спешка – худший враг учёного! Сейчас я думаю, что интервал был слишком коротким, и подожди мы дней десять-двенадцать…
Одиннадцатого числа случился новый эпизод агрессивного поведения. Разумеется, после памятного инцидента дежурная смена была усилена и инструктирована, потому с помощью спецсредств пациента удалось быстро успокоить, но оборудование всё же было повреждено, и я провёл в институте две бессонные ночи, восстанавливая аппаратуру.
Физиологические показатели больного также начали ухудшаться. Директор института настаивал на переводе пациента на классическую медикаментозную терапию. Для нас это означало бы провал. Мы теряли уникальный объект, который мог снабдить науку бесценными данными! Я снова и снова объяснял, что метод работает, что лишь стечение обстоятельств мешает привести пациента к устойчивой позитивной динамике и выздоровлению. Проблема была в том, что случай стал слишком известен в академических кругах, и, завершись всё неблагополучно, программа могла быть свёрнута, в то время как успешное медикаментозное лечение можно было выдать за «часть плана» и продолжить исследования… С неохотой и разочарованием я вынужден был согласиться.