***
Примерно за час до того, как сталкеры выбросили в окно кровососа, один человек вошел в двухэтажный дом на набережной Темзы. Если бы владельцы здания, сдававшие его внаем газетному служащему, которого они знали как Френсиса Кибертона и точное название должности которого они, как ни старались, не могли запомнить, находившиеся в это время года на курорте во Франции увидели бы сейчас своего постояльца, они бы, пожалуй, всерьез удивились – представитель генерального директора выглядел весьма несвойственно. Он шел быстрым шагом, нахмурив брови и, хотя было видно, что он пытается скрыть свое раздражение, это все равно бросалось в глаза. Возможно тот, кто в этой стране в настоящий момент звал себя Кибертоном вел себя так, потому что знал, что в это время на него попросту некому смотреть. В противном случае он бы железно взял себя в руки.
Френсис Кибертон вошел в дом, снял касторовое пальто и повесил его на стену. Затем прошел пару метров, вернулся, разулся и хрустнул пальцами. С этим движением все то презрение, что копилось в нем, пока он шел, сумело прорвать плотину и вырвалось в следующем восклицании:
–– Настолько наивно пытаться меня обмануть!
Его лицо казалось лишившимся разума.
–– Настолько в наглую!
Он повернул голову против часовой стрелки и прохрустел шеей. «Да кем этот хрыч себя возомнил?!». Его губы расплылись в злобной улыбке, обнажив белоснежные зубы. Немедля более ни секунды он прошел к лестнице на второй этаж, возле которой стоял невысокий комод. Кибертон извлек из его первого отсека нож с посеребренной собачьей головой и быстрым шагом поднялся по лестнице. Здесь он прошел по коридору и остановился перед черной дверью с узором в виде четырех ромбов. Вдохнув и выдохнув, он отворил ее и вошел. Внутри царила привычный мрак, очертания мебели едва угадывались.
Кибертон прошел к шкафу, на котором стояла подставка для свечей со старым подсвечником, на одном из лучей которого застыли восковые капли. Во всех трех из них были установлены свечи, но при этом было видно, что две из них ни разу не зажигались, в то время как одна свеча (та, что находилась в обгоревшей выемке) почти полностью догорела. Он взял со шкафа согнутую газету, спичку и пожег ее. Затем от газеты занялась свечка. Солнца за окном еще не показалось, однако Френсис поспешно подошел к ним и затворил стекла свето-поглощающими черными шторами. Затем он возвратился к выходу и закрыл дверь. В дальнем углу напротив игрушечного пятнышка света, отбрасываемого свечей на стену, стояло невысокое кресло с обитой спинкой вогнутой формы. Рядом с креслом помещался стол, на котором стояла банка с пилюлями. Аскорбиновая кислота.
Он прошел по ковру и опустился в кресло, положив ногу на ногу и подперев подбородок рукой с ножом. С этого мгновения время исчезло. Он остался один, почти во тьме и, невзирая на то, что здесь не могло быть сквозняка, пламя свечи иногда трепетало, словно из страха перед тем, на кого подал ее тусклый свет. У его губ блуждало лезвие. Не замечая этого, он сидел, иногда скашивая глаза вниз, словно бы с мыслью, что огню престало гореть совсем рядом. Его голова сама склонилась к стенке. Со всех сторон обитая обоями (толстыми, дорогими и тактильно приятными), в этом углу она была голой и белой, какими стены бывают разве только в котельных самых затерянных горных хижин. Уперевшись лбом в стену ему показалось, что пространства стало меньше, что его снова сдавило и что вокруг него были только стены и нервно подрагивающий огонек. Здесь, в темноте, он снова был в обстановке, необходимой для дела. Он снова думал. Те немногие из тех, кто когда-то знали его, увидь сейчас это извратившееся лицо, предпочли бы лишиться всего, только бы этого никогда не случалось.
«Белый жив. Это было понятно с самого начала, как только я увидел этот нож воткнутым... Бедный Мэтью!» –– Его лицо исказилось в полуулыбке, в конце приобретшей что-то неуловимо хищное. –– «Старик хотел его спрятать от меня, и я позволил ему думать, что ему удалось и он преуспевает. И если бы он не отсвечивал и сидел в зоне тише воды, ниже травы, не поднимая носа и делая то, что ему велено, я бы дал Белому возможность просидеть еще немного, каждый день трясясь за свою жизнь, а ближе к старости деда убил бы его на глазах у Аквиллы. Так старый черт промучился бы не столь долго. Я ведь специально подумал о нем. Подумал о том, как для него было бы лучше». –– Он снова ухмыльнулся, но тотчас же лицо его исказилось. –– «Но вместо того, чтобы послушно исполнять поручения, он смеет предлагать Белого мне! Под мной же разработанное задание!». Тут он припомнил текст сообщения, приведшего его в ярость. «Опытный сталкер, боец... Нет, в целях конфиденциальности не могу прислать никаких личных данных, но поверьте моему слову и опыту...» «Да как ты смел?! Мало того, что я позволил ему спрятать своего дорогого любимчика у себя под носом и все это время любезно делал вид, что не догадываюсь о том, куда это уходит энная часть ресурсов и средств, он теперь еще хочет вернуть его в строй! В мной же спланированном задании! Данные, видите ли, переслать не могу... А то я не знаю, о ком ты, старый! Ты всерьез думаешь, что меня можно вот так обмануть? Что меня вообще можно обмануть в принципе?!» –– Он медленно и раздраженно выдохнул, после чего немного откинулся. «Э-э-э, молдаванин! Ты мне еще за это ответишь...».