–– Это все от воды. Это вода виновата!
–– Чего?
–– Ну, помнишь, мы воду в баре набирали? Ну вот. Я тут подумал – она ж, получается, здесь одна, там другая, вот меня и того. Немного... Я Форсажу об этом сказал, он со мной согласился...
–– Форсаж? –– Позвал Литра.
–– ... Ничего, теперь уж я попривыкший...
–– Форса-а-аж!
Форсаж вошел в подпол. Литра вопросительно посмотрел на него. В глазах его читался немой вопрос: «Ты нафига дитю потворствуешь?».
–– Что?
–– Он говорит, что ты согласился.
–– С чем.
–– С водой!
–– С водой.
Форсаж посмотрел на Чиха.
–– Я сказал – может быть. А также может, скорее всего – что это «Анакома» рук дело. И еще я говорил, что тебе надо бы поберечься.
–– Да я в норме уже, все хорошо. –– Возразил Чих, с наслаждением вдыхая поднимавшийся от кружки пар, пахший фритюрным маслом и шелухой жаренных семечек. –– Сейчас цикория еще бахну, и вообще буду как новенький. Он ведь полезный... М-м-м, как вкусно пахнет! Я его, помню, еще дома пил. На, тоже попробуйте...
На следующий день Чих умирал; слабый визг его голоса поднимался до неба. Парень и его желудок роптали в два голоса.
–– О-о-ох-хо-о-о!.. –– Извиваясь на матрасике, лепетал Чих. –– А это, блядь, все бурда та вонючая! О-о-ой, как мне плохо! Я его еще дома терпеть не мог... Па!-Ма!-Ги!-Ти! Ох-хо-хо-хо-хо-о-о-о!
–– А на хера ты вчера еще «Анаком» сожрал?!
–– Да это все из-за этой –– Чих, еле двинувшись, кивнул на валявшуюся на боку кружку. –– гомосечины!..
–– Я тебя!..
Внезапно за спинами раздался шум сапогов.
–– Що тут за шум?
–– Шар!
Парни, стоявшие над Чихом, обернулись и стали здороваться.
–– Сколько лет, сколько зим!
–– А ты що, брився?
–– Ага. А ты зарос!
Пожав им руки, Шар нагнулся к Чиху и потискал его.
–– Вот! Вот Шар ко мне всегда, как к человеку. Не то, что вы.
Шар улыбнулся и, встав, легонько тронул Форсажа за рукав пальцем.
–– Що с ним?
Тот отмахнулся.
–– Та!.. Обожрался.
–– Че вы там шушукаетесь? Ша-ар!
–– А?
–– Садись сюда. Давай рассказывай, че ты так долго? Где был?
–– Я? Да я був... –– Тут сталкер снова обернулся к Форсажу. –– І скільки цэ з ним?
Тот ответил также тихонько:
–– Вторую неделю.
–– Ні, так не підет. Пішліте на вулицю.
–– Что, зачем?
Шар улыбнулся и перешел на русский язык.
–– У костра посидим, воздухом подышим. Тебе полезно.
–– Да я... Это... Мне и здесь хорошо.
–– Пiшли, шибздик.
Наклонившись к Чиху, Шар поддел шеей его под плечо и начал приподнимать.
–– Ну ладно, ладно, пошли... Так как сходил-то?
–– У вас що пожувати є? Бажано – щоб смажити. Довго розповідати.
–– Да у нас тут и попить навалом!
В следующую секунду Шар был вынужден защищать Чиха от Форсажа и Литры, налетевших на него с тумаками.
–– Я тебе!..
***
В этот день асфальт ожил против воли; к бороздившим его тело трещинам прибавились длинные тени людей. Несмотря на то, что вот уже третий день как в гугле стояло повышение температуры, в небе кружили тучи зимы, покрывавшими плац последней крупой вперемешку с хлопьями, отчего со стороны казалось, что по асфальту медленно расползается белая плесень.
Родственников на плацу не было. Восемь шеренг, расположенных напротив друг друга четыре на четыре, длились сто метров каждая. Большая часть из них одета была не совсем по погоде: парни стояли без шапок, однако с места не сдвигался никто. Секунду назад прозвучала команда «Равняйсь!». Среди стоявших, во второй линии были знакомые читателю Стас и Максим. В первом ряду стоял и Гена.
О том, что столь долгожданное построение ожидается через два дня, их предупредили спустя день после кошки, поздно вечером. Придя со стрельбы, парни, как обычно занялись делом. Они почистили обувь, а после принялись готовить ужин. Очередь готовить была не его и потому Гена включился в обсуждения событий вокруг Славянска. В городе, как и вокруг него творилась неразбериха. Иногда цинично, иногда рассудительно, иногда наивно парни беседовали о нем, передавая из рук в руки пятишку. Пили они часто, пятилитровая бутылка жила с ними давно, опорожнялась и наполнялась каждые сутки, в губах побывала во всех не по одному разу, а потому пахло канализацией. Квадратный картофель с подливою (подливой Стас называл сок от тушенки) был заварганен через двадцать минут. К картошке подали чай. В палатке на кухне было одно окно с возможностью застегнуть его. Гена сел возле него и когда луч заходящего солнца луг ему на плечо, золото заиграло на глади чая.
Быстро поев, парни направились чистить зубы. Под это дело места было выделено предостаточно и потому возле зеркала он, Стасян и Максим, как обычно, поместились втроем. Во время чистки зубов Гена шутил бубня, бубнил шутя, строил Стасу искусную рожу, тыкал локтем Максима, получил педаль, причем совсем неожиданный (Стас умудрился изогнуться цаплей и достать его, не сходя с места. «Эквилибрист!» –– Подумал Гена) и все втроем они весело смотрели на вынужденных дожидаться их остальных. Щеткой орудовал Гена бойко, настолько, что паста, все время норовившая вылезти на губы то с одного, то с другого угла, раз за разом ловко загонялась обратно. Затем они сполоснулись, уступив место другим. Когда же те кончили и, перед сном они вновь собрались на кроватях, в палатку заглянул Буйвол. На шее у него висел фотоаппарат.