Как наверняка склонен ты думать, вымышленность всегда нетрудно узнать исходя из имеющегося у нас описания. Рискну развить твою мысль. Действительно, взяв за критерий возможность возведения строений и улиц по предлагаемым нам на словах чертежам, мы можем судить, реален или не реален упомянутый город. В качестве доказательства возьмем два примера классических: Гондолин и Кокстаун. Если бы нам не было известно заранее, что Гондолина не существует, то как мы могли бы это понять? Правильно, по описанию. Этот пример довольно банальный, ведь Гондолин – это тот случай, когда нам вовсе не обязательно заходить внутрь (к тому же не факт, что нас пустят туда), достаточно вспомнить описанье ворот, а также некоторые их материалы. В то, что их семь еще можно, но то, что там есть ворота из серебра и ворота из золота и то, что у них не наблюдается инфляция даже петель... По одним только вот этим вышеописанным признакам мы можем с уверенностью сказать: «–– Да, Гондолин – вымышленный город». Со вторым городом, который с точки зрения исторического литературного зодчества был, конечно же, выстроен до Гондолина, все, в общем и целом, также понятно. Хоть его описание не заражено гигантизмом, вымышленность его из описания все же просвечивается, а если точнее – из интонации описания. Освежим же в памяти его внешний вид, не сомневаюсь, тебе знакомый, благо творец его дает нам вполне исчерпывающую картину: вот встает перед нами кирпичный скворечник, заполненный смогом; рабочие трубы вьются в таком причудливом построении, что, с одной стороны, заграждают вход для природы, а с другой – выход убийственным испарениям; здания в Кокстауне строятся невпопад, отчего его теснейшие тупички спотыкается о такие же проулки. В самой гуще его гнездятся «рабочие руки», лишенные в глазах владеющих ими мануфактурщиков права получить за свой труд хоть чего-то кроме из века в век нестареющего желания платить поменьше, а выжать – побольше. Звон господень, разносящийся в воскресенье по его улицам, как ясно нам помнится, доводит до исступления слабонервных и больных, пьянство борется здесь с обществом трезвости (последние имеют не лишенные интереса таблицы, каковые свидетельствуют сам знаешь о чем), а лень, проистекающая из общей загруженности простого народа, гонит в парламент нескончаемые петиции, посредством лиги, члены которой осаждают членов этого достойного учреждения требованиями насильственного насаждения благочестия среди рабочих. Таблицы вообще здесь распространены едва ли не шире, чем желание выбросить собственность в атлантический океан. Ими прикрываются служители тюрем, аптекари, и уж, конечно, завидного мастерства в оперировании ими достиг один из лучших представителей это прекрасного города, мужчина нелегкой судьбы и не менее примечательного происхождения, Джосайя Баундерби из Кокстауна. О-о-о, Джосайя Браундерби! Человек, который уж точно не потерпит всей этой чуши, а именно – желания рабочих, чтоб их кормили с золотой ложечки черепаховым супом и дичью; человек, олицетворяющий своей особой и герб, и флаг, и хартию вольностей, и еще много, много чего. Что не мало важно – олицетворяющей все это со слов людей уважаемых. Человек, который ну только что не лопается от собственной значимости, разумеется имея на то основания, а не лопается по одной только причине – безвременная кончина его нанесла бы невиданный удар по Кокстауну. Браундерби прекрасен, как ясный день, каковой иногда выпадает в Кокстауне. Окутанный мглой собственного производства, стоит этот город в такие дни, расплываясь в пространстве дымом и копотью, с одной стороны – скрывая все кирпичи, а с другой стороны – давая понять, что здесь есть город, ибо не будь здесь города, то и участок этот бы не чернел.
Всех этих вводных, описанных у Диккенса как они описаны (на мой взгляд описаны они мастерски), а также характеристик действующих лиц романа вполне достает, чтобы, конечно, восхитившись талантом, все же понять, что Кокстаун – городок вымышленный. Ведь не бывает в жизни столь бочкообразно выпяченных людей-сумасбродов, хотя, конечно, одними ими Кокстаун не полнится.
Упомянутые выше примеры являлись, пожалуй, вполне безобидными и, скажем так, служили разминкой. Теперь же стоит приняться за более достоверно описанные города. Лисс и Зурбаган. О-о, вот это уже посложнее. Ну же, читатель, есть они или нет? Построенные Грином почти в нашем веке, они уже куда больше являют собой пример, когда границы мира и мифа сливается. Как же так происходит? Они наполнены жизнью. Действительно, не откажем себе в удовольствии и ненадолго, веселым шагом, обойдем побережье одного из них. Что помним мы о городе Лиссе? Конечно, самым поэтичным, будут, пожалуй, виды из "кораблей", а именно гавань – грязная, как молодой трубочист, свитки парусов над смеющимися лодками, разноязычный говор, может быть от которого и образовались те самые трещины на старых стенах. Кто знает? Городок этот падок не только на сваи, лестницы и тропинки, о нет! Находясь на известном расстоянии от Гель-Гью, он кажется заражает его своей жизнью, ведь неспроста Гарвей, в ночь посещения последнего попадает на карнавал. И все это – только Лисс. А Зурбаган? Как может оставить тебя равнодушным этот шальной городок, игриво тасующий штампы цивилизации, оставаясь при этот самим собой. Подобно Лиссу, он утопает в зелени, но если Лисс ей завален, то Зурбаган – это скорее клочки тенистых садов, улицы, расположением напоминающие улиток, со сходящимися лестницами, выводящими путника под темные арки или на брошенные через улицу мостики. Городская гавань грязна и пестра: над каменной набережной высятся чепчики вишен, хлопают паруса, змеятся вымпелы, поддаваясь толи движению ветра, толи очарованию ритма самого города. Под горячим солнцем толпятся у лавок медные ноги. В воздухе пахнет лепешками и рагу, фруктами, может быть даже сушеным инжиром, а также все, что потребно бедному моряку. Да, Зурбаган. О, этот город!