И вот, имея подобные описания, в кое-ком может даже закрасться сомнение: да как же могут они быть вымышленными, когда еще Кедров Савелий, писатель, конечно, ряда не первого, выдавший миру афоризм, о котором мир не просил, а именно: «Русского узнаешь по масштабу», называл этот критерий (масштаб), одним из самых определяющих в деле придания описанию жизни? Ведь живо то, что достоверно написано! Здесь, на перепутье, следует соблюдать осторожность в суждениях. Да, Зурбаган и Лисс описаны живо. Да, их образ почти лучится в руках, но! Но разве действительно существующий город способен уложиться своим описанием всего-то на половину страницы, да тем более деля ее на пару с другим, таким же подающим сомнения в бытности? Э-э, нет. Города эти описаны живо, но это только мазки, как и должно быть у профессионала, каковой дает одним штрихом очертания, заставляя воображения работать за нас и рисовать улицы, имеющие крымские прототипы и не имеющие топографических паспортов. И именно этим одним, хоть и с трудом, доказывается, что Лисс и Зурбаган – города вымышленные.
К чему же был нужен этот городской экскурс? К чему было оббегать сверху вниз кварталы и порты, задыхаться в дыму, в конце концов бередить воображение золотом?! А вот именно для того, чтобы на основании уже данного читателю инструментария можно было бы рассказать о действительно существующем городе, судьба которого в людской памяти пугает меня все сильней с каждым годом. Помимо забвения, он претерпевает также накат необоснованной лжи: о нем говорят, что он не существуют. Единственным аргументом в пользу этого выступают спутниковые снимки. А между тем он живей всех живых. Как уже мог догадаться читатель, речь идет не о Припяти, о которой в зоне не слышал только глухой, не о каком-то скопище корпусов, который можно было бы окрестить городом в высокохудожественно-изобразительных целях и даже не о Чернобыле, существование которого почему-то ускользает от большей части людей, которым кажется, что в ЧЗО есть только Припять, а за ней сразу одинокая станция, носящая почему-то букву "Ч" в своем имени. Конечно же, читатель уже догадался, о каком городе я говорю. Речь о Лиманске.
Полузабытый, подпоясанный, точно обручем речкой, протекающей с севера, не только в ЧЗО, но и далеко за ее пределами, приобрел он уже почти мифический статус. Если находящийся рядом с ним Рыжий лес с высоты птичьего полета напоминает пожар, заполонивший огромную площадь и угрожающий перепрыгнуть с веток на облака, то расположенный западнее Лиманск походит на дым, относимый ветром от горящих деревьев. Его дома, облепившие юго-западную оконечность реки и нависающие над ней словно крепостной бруствер, остались все теми же, невзирая на время. Жизнь, словно остановилась в них и если первые домики еще могут позволить себе наслаждение обращать черные окна к бликам воды и шуму листвы, то чем дальше углубляешься сперва в устья улиц, а после в кварталы, расползающиеся по равнине и интегрированным в нее холмикам, чем больше видишь полосок электрических проводов, черных, в два пальцы, тянущихся от карниза к витрине, от витрины к столбу, от столба к крыше и то теряющиеся за углом, то снова выныривающие где-нибудь за балконом, тем более кажется, что жизнь застывала здесь постепенно, от границ к центру. За ныне разрушенным тоннелем, который при желании можно обойти по холму, виднеются первые его коробочки. Двухэтажные и выцветши-бурые, с шифером, редко встречающимися балконами и решеткой перил, они чередуются с жемчугом серых многоэтажек, жмущихся друг к другу по обе стороны улицы. В соседстве с машинами, посаженными на бордюры, эти лабиринтики неспешно плетут свой клубок, который выводит вас к костяной площади. Площадь эта названа так не с проста, ведь когда-то во времена первого штурма (а разве можно брать штурмом вымышленные города?) она стала местом кровавой баталии в трех актах. Крови, конечно, уже давно нет, однако и до сего дня на одной из стен дома, обрамляющего площадь справа, не затерт еще символ первых пришельцев – знак анархии, огромная, печатная буква "А", вписанная в круг с сатанинским шармом. Именно здесь, в конце одиннадцатого, ведомые кто чем – предназначением, верой или жаждой наживы, четыре группировки сошлись в противостоянии. Сперва на площадь пришла «Свобода». Как и в любом другом месте, ей посещаемом, на площади начался вандализм, носящий тут, правда, лишь формы графические: несколько букв "А", распитое пиво и энергетики, косячок под кустом, кое небо и... что это там мелькнуло у домика черно-красное? «Долг»? Откуда?.. А дальше стрельба. Затем те, кто выжил – сегодня доподлинно нельзя установить, к какой группировке они принадлежали – стали занимать центр площади заново. Вымотанные, медленно плелись они, думая о том, как не свалиться от усталости на тела уже павших и добивая ни к чему выживших. Была усталость, затекшая шея, которую надо повернуть по часовой, чтобы чуть хрустнуть и... а что это там шевельнулось на крыше? Может мне кажется?.. И снова стрельба, стрельба, стрельба. Люди, имевшие чуть больше прав называть себя хозяевами этого города показали, что значат грамотно пристреленные позиции и винтовки. В скоротечной схватке они теряли братьев, но, как известно, воли и упорства «монолитовцам» не занимать и в конце концов они всех убили, после чего где-то там впереди загремел новый бой. Кто-то недружественный к ним приближался. Боезапас пополнять было некогда, не зная того, что происходит, бандиты ли, снова «Долг», а может снова «Свобода» рыскают где-то там, они приняли решение остаться на позициях, защитить площадь и... а что это там за люди в синих комбинезонах?.. И затем снова была стрельба. Некоторые «монолитовцы», подстреленные, скользили по крышам и к тому времени, как «Чистое Небо», перезаряжались на земле, стреляло в небо, а «Монолит» – в них, отдельные трупы неспешно подкатывались к концам крыш, долго висели, перегнувшись, словно высматривая, куда бы упасть, а затем падали, взмахнув ногами в тяжелых ботинках. Так происходило почти двое суток. Затем... а что это там в небе, такое красное? Выброс?..