Первым желанием такого неудачника, неважно, о внутреннем ли порыве, либо о внешнем его поведении мы говорим, будет навязчивое желание оправдаться. Я не ушел из зоны, просто она для меня недостаточно хороша! И вовсе тогда я не испугался, это от холода коленки тряслись. Да не жмот я. Это все Сидорович. Уж он-то – хапу-уга! И так далее, далее, до бесконечности. Все это неудачник прокручивает в мозгу, раз за разом стремясь убедить себя в собственной невиновности. Когда и если ему удается провернуть подобное в голове, он начинает желать склонить на свою сторону мнение окружающих. При этом его действия на первом этапе радикально отличаются от его мыслей. Первое действие, которое такой человек предпринимает – это сокрытие, утаивание собственного позора. На этом этапе он уподобляется скользкой зубастой рыбе, что, будучи жестоко ранена в бок, уходит на дно и зарывается в ил в тени черной коряги. Поднятая ею муть какое-то время плавает вокруг нее, также, как воспоминания и последствия человеческого проступка, и поэтому рыба закрывает глаза, оставаясь на долгие часы недвижимой. Еще мгновенье назад поднятая ею речная пыль демаскировала ее и делала уязвимой. Теперь же водоросли и ил опустились на ее тело, замаскировав его лучше и сделав сильнее. Щука будет ждать. Человек будет ждать. Какое-то время.
Вот почему в сталкерских книгах, выходящих сегодня, такой огромный разрыв во времени. Вот почему из раза в раз авторами описываются одни и те же события – 2011/2012 годы. Большая часть из них пришла в зону плюс минус тогда. И в то же самое время все они вылетели из ЧЗО, как пробка из-под шампанского. Они затаились и ждали. И вот их время пришло... Представим себе этих людей. Они озлоблены. Они умеют так мало. Они не прожили интересную жизнь, они не жили-то толком. Что им описывать? Понимаете теперь, куда я клоню? Чаще всего это одинокие, сорокалетние лбы с проблемами по здоровью, всю радость жизни которых составляет весьма необширный кружок вещей. Вот почему во всех этих книгах так сухо описываются сталкерские посиделки. Вот откуда все эти граненые стаканы, мутная жидкость, хмурые глаза и такие же лица, жар, разливающийся по гортани, а также скупое: –– Э-эх, хорошо! Что это, если не попойка сорокалетних лохов, сидящих на табуретах дай бог, чтоб втроем? Это отнюдь не «сухой реализм», каким вы, бестолочи, пытаетесь обосновать собственную бездарность, это писательская импотенция. Вы не умеете в слово. Это видно. И это мерзко. Это сродни обратной некрофилии, где главным действующим лицом полового акта выступает мертвец...
Как пьет наш брат? Как он гуляет? Любой, кто бывал на Кордоне в десятом году скажет тоже, что я. В те дни сталкерское движение только-только наращивало обороты. Можно сказать, что именно в две тысячи десятом году оно стало по истине международным. Здесь сидели бок о бок якуты и венгры из Закарпатья, русские и украинцы горланили песни о черных очах, а поволжские немцы, на излете Союза начавшие было выезжать в ГДР, а та, как на зло, взяла, да и рухнула, научили их всех игре на губной гармошке. Здесь стояли шум, хохот и ругань. Звонкой стеклотары. Бывало, разговор шел сразу на пяти языках и при том все отлично понимали друг друга. Здесь хохотали так, что слепые псы визжали на Свалке, бандиты, ховавшиеся на АТП, завистливо сплевывали, а у костра, горевшего в бочке, было душно на столько, что даже звезды над нами расстегивали воротники. Здесь было так весело кивать анекдотам, которые слышали все по сто раз, здесь седые усы залихватски закручивались, повинуясь воле ручищ волосатых. Порой пространство вокруг костра становился воплощением картины «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» и созерцание этих смеющихся глаз, длинных чубов и толстых пальцев незаметно погружало тебя в те далекие времена, когда по СТС и восьмерке шли настоящие шедевры мультипликации: «Экскалибур» и «Марти – железный мальчик», «Крутые бобры» и «Эй, Арнольд!». В те дни люди, которых моя мама еще называла друзьями, приходили к нам посидеть у костра. Еще не было того зеленого забора из сетки рабицы, что разделил передний двор пополам: на нашу часть и часть для птицы. Кирпичи, которых теперь не осталось, были сложены в три здоровые кучи. На них родители и гости стелили куртки, сюда же подтаскивали хрустальный сервиз, всегда стоявший без дела в шкафу. Я помню эту салатницу, пухлую и ребристую, похожую на кулич из стекла. Мы выносили магнитофон, включали музыку. Мать все хотела заменить его музыкальным центром. Кто ни будь еще их помнит вообще? Здоро-овая такая бандура, две черные колонки и дисковод. Долго не могли мы его купить долго в нем сами себе отказывали, и вот однажды все-таки отяжелели копеечку. Забавный факт: примерно с того же времени соседи перестали нас посещать. Не знаю, с чем это связано. Не помню. Я помню, у нас одна фамилия постепенно заняла треть всей деревни. Они замкнулись в себе, стали самодостаточны, гуляли только сами с собой. Другие соседи, когда у нас на деревне прорвало трубу и из канализации поднялся запах, сказали, что это от наших свиней, хотя от свиней никогда так не пахло. Мама и подруга ее поругались. Грязно и злобно. А я ведь помню, как ходил к ним, как удивлялся, что у кого-то дом может быть устроен не так, как у нас, как смотрел у них мультик «Снежная королева»... Они переехали. Канализацию долго не могли починить, а "наша" вонь им становилась невыносимой. В итоге, как они переехали, так у нас канализацию и починили, а у них же наоборот, ее опять прорвало. Вроде потом они извинялись.