Вдоль стен тянулись деревянные столы, местами перемежаемые криво поставленными кроватями с просевшими спинами. Вокруг них кружились табуретки и стулья, шатавшиеся под свободовцами и вольными сталкерами. Некоторые из табуреток лежали плашмя, однако сидеть на них это никому не мешало. Местами столы сталкивались под сложно вообразимыми углами, по внешнему виду близкими к перпендикулярным, выстраивая разветвления, напоминающие фигуры из партии в домино, длящейся третьи сутки. На столах дымилась еда и сидели люди. Местами люди в плане дыма превосходили еду. Около входа, на первом окне, заколоченном, как и все остальные, стоял магнитофон, крутивший кассеты с Веркой Сердючкой. Из-за особенностей помещения, ее акустика имела трудный характер и потому в большей части зала песни были слышны в два эта: музыкальная дорожка со словами и эхо, противоречившее, казалось, первоначальным словам. Возле окна с магнитофоном, за столом с ногами иксом, двенадцать человек принимали трапезу. Столешница была голая, с островком оплавившейся клеенке, на котором помещался чайник, окруженный вскрытыми банками с килькой. Толчки локтей заставляли расчлененную рыбу двигаться и дрожать. Из почему-то распоротой сбоку упаковки потоком мучного лежал расплывавшийся по столу нарезной хлеб для тостов. Тостера на столе не было и в промине не было, однако томатный соус от кильки никто ведь не отменял. Небоскребами высились спиртные напитки. Компанию им составляли кружки, охотничьи ножи с брелками и без, вертевшиеся по кругу на ребрах пепельницы, бычки которых топорщились в разные стороны, напоминая ромашки, выращенные в земле, политой бензином. Часть стола справа занимал человек, перекинувшийся через него и о чем-то оживленной споривший. Ответа он, впрочем, не получал, т.к. беседовал с берцами. Их обладатель мирно почивал где-то под ним. Напротив них, слева, находился угол свистунов. Здесь заседали самые крепкие обитатели помещения (оттуда еще слышались удары в грудь). Усы некоторых бивших были испачканы пеплом, которые кулаки, устававшие после драки с грудными карманами, расширяли все с новой и новой силой. В куче этих беснующихся, словно бы за забором из двух крест на крест поваленных друг на дружку бутылок, сидел человек-оцепенение. Принявший на грудь возможно не только табак и алкоголь, он с недоверием рассматривал плечевую нашивку, изображавшую голову зеленого волка. Судя по выражению его лица, волк тоже внимательно его рассматривал. Чуть дальше находился перекресток столов. Островки стульев были разбросаны как позади, так и перед ним. На перекрестке упорно пили и ели. Волосатые руки безжалостно рвали цыпленка-гриль, бутылки передавались горизонтальным скольжением, чьи-то губы незаметно стирали с доски тунцовый жирок, кто-то, приблизив под брови банку, читал вместо бобов «бы-бы», а на стыке столов, предвосхищая славу Нусрета Гёкче, задумчивый слушатель взирал на соседа, держа у уха лаваш и тот, незаметно перетекал в рукав крошками. Левее стола лежали матрасики. На них, в свою очередь, лежали матрасики с колесами мутного цвета. Некоторые матрасики лежали на пришедших в кондицию людях, лежавших на матрасиках. По старой традиции подушкой сопевшим служили руки и рюкзаки. Посреди сонного царства располагалась пара устройств из двух потрошенных пятилитровых бутылок, которые, пожалуй, видел любой, кому доводилось проживать в общежитиях. Устройства эти носили имена бульбуляторов и назначались понято зачем. Рядом с одним из них распластался боец со стеклянными радужками, полузакрытыми прической-штрих-кодом. Четко нельзя было сказать, относился ли он на большой земле к племени тех, кого жаворонки в шутку зовут рабами громких звуков (не с первого раза встающих с будильником), но здесь, очевидно, его крепкий сон никому не мешал. Чуть дальше, справа, на облезших у центра военных шинах (стульев, понятно, не хватало на всех), за столом из бочки (следом за стульями шла нехватка столов) сидело несколько человек, стерегущих переносимую печку, на огне которой разогревалась тушенка. Неравномерное и темное наслоение застывшего жира возле печи говорило о том, что подобные нагревания производятся здесь постоянно. От бочки мясной дым распространялся повсюду. Смешиваясь с сигаретным и запахом мятных жвачек, он постепенно обволакивал все помещения, придавая такой невыразимый и специфически-вкусный аромат рукавам, что занюхивать ими было одно удовольствие. Также, рядом с печью стояла напоминавшая ведро кастрюля с супом из требухи. Это был плод чисто мужского кулинарного творчества, в нем было все: перловка, овощи, консервированные и нет, кабаньи внутренности, жир и приправы. По консистенции варево напоминало застывшую кашу, какую "свиняткам" Глисту и Сене зимой запаривал знакомый читателю Степан Иванович. Еще дальше и еще правее, за распахнутой дверью находился угол поклонников литературного творчества Виктора Пелевина. Там, за стеной (от двери Шар не мог этого видеть), на большом стуле стоял пузатый телевизор с ящичком DVD, помнивший еще Кравчука. Каждый вечер обитатели данного угла подкармливали DVD-ящик диском «Матрицы» и открывали книгу на первой странице, т.к. где вчера завершили по вине виски не помнил никто. Конкретно в тот вечер за стеной обсуждался тогда еще новый (для зоны – особенно) его роман «S.N.U.F.F.». Начиналось обсуждение всякий раз бодро. Звучало многозначительное: «–– Го-ло-ва!», кверху поднимался указательный палец. Миша Индиго любил при этом подчеркивать, что «все это похоже на нашу жизнь», хотя чем конкретно и что там, то на восьмой, то на третьей странице (дальше четырнадцатой у них еще не получилось зайти) было такого похожего на их жизнь он умалчивал. Не столько в силу своей не учености, сколько в силу, конечно, авторских прав. Периодически чтение прерывалось на поворачивание голов к «Матрице» и созерцанию ее под хрумканье «Кириешек». И вот, казалось бы, при таких вводных – читай не хочу, однако затем все портил он – Дима Желудь. Дима Желудь был настоящей паскудой в этом углу. Каждый раз, когда после особенно остро звучащего хрумканья, звуки пищи, наконец, ослабевали, он говорил: «–– А Пелевин-то уже не торт». При этом на лице его отражалось столь выразительное удовольствие, что Виктор Олегович, окажись он напротив, постеснялся б назваться не то, что тортом, но даже мукой. Ох, что тут начиналось! Доводилось вам видеть драку по методу бесконтактного боя? Если же да, то скрестите ее мысленно с нетрезвым консилиумом и перед вами предстанет вид этого уголка. От такой симуляции по швам трещали вполне реальные лица. Вот чем оборачиваются литературные сингулярности для хороших людей!