Минут через десять они вышли пошли к центру. Сепаратисты были уже здесь, сомневаться в этом не приходилось и Гена даже удивился тому, насколько легко отличил их от своих. «Неужели так было и раньше, а я всего этого не замечал?». Среди сепаратистов были пенсионеры. Это было подлостью с их стороны, потому что и в их толпе были пенсионеры и, Гена знал точно, их было больше, хотя, конечно, ему бы и в голову не пришло их считать. Также сепаратисты прикрывались детьми, которых старались выставить первыми и дать им плакатов и раздражало его еще сильней оттого, что они делали точно также, как и они, ведь в их толпе также были дети, но ведь, в отличии от противоположной толпы, их-то толпа была правильной! Потом они подрались. Потом еще и еще. После очередного боя, Кульгавый предложил ему какую-то нашивку. Потянув было руку, Гена одернул ладонь.
–– Это че? Свастика? Ты ебнутый что ли?
–– Ну, хочешь – вот. –– Слегка недовольным тоном произнес Кульгавый, протянув шеврон с надписью: «ДУК».
–– Что это?
–– Добровольческий украинский корпус. Ты ж добраволец?
–– Да. Вот эту давай.
Взяв нашивку, Гена одел новую куртку с липучкой, которую ему также выдали (очень удобную, надо сказать) и налепил шеврон на правую руку. Потом еще один такой же, на левую. А после – после они погнали сепаратистов. В их слабости было нечто ускользающе-упоительное. Гена чувствовал, как буквально с каждым ударом, с каждым пинком, с каждым с трудом преодоленным метром по этим серым булыжникам их силы тают, разбегаются, как жуки. С каждым отвоеванным шагом что-то росло у него за спиной. В момент, когда прозвучали первые выстрелы, когда рухнул один из сепаратистов и когда они стали загонять их в огромный, высокий и белый дом, Гена кожей почувствовал, как позади крепнет держава... А дальше были кровь и огонь. И какой-то придурок, который умудрился выскочить из окна и не разбиться, и которого по нелепой случайности не смогли перехватить. «Ну ничего» –– Подумал Гена. –– «Еще найдется».
Стоя в одном ряду с остальными, он и не заметил, как стал кричать, пожалуй, громче, других.
Именно это видео и смотрел Кайф. Именно от кадров из него по его телу прошли мурашки. И подобная реакция была не только у него. На другом конце Европы, в другой стране, человек, которого может еще не забыл читатель и который смотрел по борду майдан, также смотрел это видео. Для него оно стало для него своего рода толчком и на следующий он выпустил видео, с которого в его жизни началась новая страница. Страница, которая не завершена до сих пор. Анатолий Шарий был тем человеком.
В это же время, это же видео смотрели и в деревне новичков, с тем только условием, что комментировал его очевидец, который сбежал, выпрыгнув из окна. Так в ЧЗО появился сталкер, по прозвищу Погорелец.
В довершении происходящего это видео посмотрел еще один человек, человек давно известный читателю. Тот самый, который взорвал Чарльза Дэвиса, тот самый, который послал Мэтью к ЧАЭС и тот самый, который обещал Мэтью прижать к ногтю националистов. Он не верил в судьбу, но то видео, без сомнения было ее подарком – ему ничего не надо было придумывать. Когда на видео начались первые столкновения и двое мужчин стали перетягивать российский флаг, его глаза оживились. Когда в экране мелькнула первая бутылка, его рот растянулся, как волчья пасть.
–– Мое вы золото!..
Через несколько дней, в ответ за, как он выразился, "столь удачный перебор", неизвестными был расстрелян Кульгавый, более известный читателю, как Сашко Билый. Бессудные выстрелы в его сторону с одинаковым удовлетворением приняло как украинское, так и в новороссийское общество. И тех, и других можно понять. Однако тот, кто послал убийц, решал, в первую очередь, свои задачи.
***
ПРОСЬБА СЧИТАТЬ, ЧТО, ПОЛСЕ УБИЙСТВА ЧИХА, ШАР ЗАБРАЛ У НЕГО ПИСТОЛЕТ И ЧТО ШАР ПОБРИЛСЯ НА БАЗЕ «СВОБОДЫ». КОГДА БУДУ РЕДАКТИРОВАТЬ, ДОПИШУ ЭТО. СПАСИБО ЗА ПОНИМАНИЕ.
Путь к «Бару» занял у Шара почти весь день. Покинув мост, он вскоре добрался до лабораторного комплекса, пройдя в высокие решетчатые ворота и остановившись у кирпичной стены. Глаза его вновь защищали очки, но на этот раз не из-за ветра; погода, на удивление, стояла отличная. И оттого запустение и разруха казались еще глубже.
Прямо напротив УНСО-вца стоял ангар с закругленной крышей и проломом в ней, в центре. Левей, огибая обширное трехэтажное здание, тянулся забор из кирпича. В просвете между зданием и ангаром виднелись еще несколько однотипных строений в два этажа с обломанными подоконниками. Грязные стены – в них въелся мыльный оттенок; точно такого же цвета мешки с песком, сложенные в заграждения. Окна – пустые или забитые досками, безучастно смотрели на асфальтные ямы, а также клетки балконов с лестницами без перил. Кое-где, из-под водостоков выглядывали пучки мертвых гнезд. Редкие стекла первых этажей были непроницаемы; в углу ближайшего к Шару виднелся отпечаток ладони. Вдоль крыш тянулись проржавевшие трубы, сверху остававшиеся еще бледно-белыми. Ветошь и пустота царили повсюду – в дальних углах лежала пуховая пыль, а надо всем этим – яркое, голубое небо и, по краям его, быстро редевшая полоса облаков, из-за которых выплыло солнце, начавшее сразу наглеть. За забором пахло подсыхающей грязью. Ветра не было, но шума хватало, т.к. вся территория была запружена аномалиями. Казалось, они замещают здесь жизнь.