–– Проснулся?
–– Ага.
–– Тогда здорова. Пошли, что ли.
–– Куда?
–– Лесник зовет.
Глядя на то, как Кайф озирается в поисках ружья, Крым усмехнулся.
–– Ну наконец-то он в своем уме! –– И не без удовольствия пронаблюдав за тем, как Кайф в третий раз посмотрел под кроватью, произнес, указав на полутораметровый деревянный коробок: –– Вон за тем ящиком.
Кайф посмотрел за ящик и ничего не нашел.
–– Эх ты, всему веришь! Ружье ты где-то на янтаре пролюбил.
Сказав это, Крым вышел. Усмехнувшись, Кайф вышел следом, обошел «Электру», подошел к входу и остановился, увидев лес, хотя он и был только переболевший и прекрасно знал, что надо идти. До этого-то он видел его только ночью, во время побега. К описываем же событиям, Рыжий лес расцвел.
Непролазное море черных ветвей сменилось сплошным огненным заревом, колышимом мокрым утреннем ветром. С момента второй аварии Рыжий, как его иногда почтительно называют, всегда зацветал раньше других. Ученые объясняют это как-то научно, связывая рост листвы с воздействием аномальной энергии выбросов и чем-то еще, но Кайф, стоя сейчас и видя подобный дыму сумрак между ветвей, и ржавый огонь, клонившийся и вздымавшийся в противоборстве с дождем, внезапно подумал, что источник этих блеска и силы – это десятки и сотни похищенных душ и костей, мшевших сейчас под валунами, увитых корнями, засыпанных листьями и напитывавшими все: и этот туман, и эту кору, стволы, и здоровые листья и саму эту жирную, размокшую землю – чернозем, в котором ни возвел ни одной рыхлой крепости. И оттого еще слабей показался ему этот дождь, крохотными капельками пытавшийся залить Везувий, на деле же только питая его.
–– Красиво, а? –– Не без удовольствия спросил Крым.
Кайф покивал.
–– Есть такое. И да, и нет... И да.
–– Да-а-а. Мне и с одним глазом, а тоже видно. –– И, немного помолчав, добавил. –– Хорошо здесь... Тихо.
Они поднялись. Небольшая дверь была полуоткрыта. Крым с Кайфом вошли, и поправившийся Тимур теперь мог впервые осмотреть жилье Лесника. Это была небольшая комната, уютная не только своими размерами, но и декором. Выкрашенные в синий цвет кирпичные стены сменялись белым на потолке. Справа тянулась доска с вешалками, передававшая эстафету двум соседним полкам, первая из которых была с ней на одном уровне. На ней стояла трехлитровая банка. Вторая, с приемником и чекушкой, располагалась параллельно под ней. Приемник был нем уже долгое время. Под полками стояли ведро и деревянный стул с крохотной спинкой. В противоположной стене шли три больших, во всю стену окна с деревянными перекрестьями, наглухо закрытые ставнями и забранные железной решеткой. Сломанный хвостик лампочки с набалдашником от нее топорщился в потолке. Освещения он не давал, т.к. был пуст, однако при этом, в первом простенке торчала крупная горизонтальная лампа, заливавшая комнату светом с почти весенним теплом. Под лампой лежали ящик и картонные коробки с измятыми надписями. Впереди, у последнего от двери окна располагался жилой уголок Лесника – небольшое пространство, нарезанное на глазок, предусмотрительно заставленное с этой стороны от ветра. Его закрывала стена из рабочих приемников, в фундаменте опиравшаяся на слесарный стол с выдвижным ящичком, которых может быть было и два (отсюда было не видно). Кроме приемников на столе стояла плита, в которой Лесник по настроению ковырялся отверткой. Отвертка лежала здесь же, у плиты, железной частью под нее закатившись. Со слесарным столом стыковался небольшой обеденный столик, на котором в данный момент стояла тарелка с пшенкой и ложкой, выглядывавшей из нее. Судя по всему, до того, как попасть к Леснику, столик не был обеденным. Правее стояла самодельная бочка-разогреватель, работавшая на дровах, ну а за всем этим поясом мебели – кровать, на которой сидел и сам Лесник, выпрямив ноги и переминая их на ковре. Ковер был типичный, советский, мозаичный забористый. В его углах, как и в целом, в орнаменте, было утыкано столько цветов, что прознай о нем флористы Голландии, пара из них умом точно бы тронулась. С противоположной стороны от стены приемников стоял шкаф. Шагнув левее Кайф увидел стоявшую на нем смородинного цвета чеканку, изображавшую оплетавшие ананас гвоздики. От всей же комнаты в целом шло ощущение тех далеких времен, когда в ходу были газеты с листами горчичного цвета, мужчины, работая, жевали гудрон и имели красивые, все в венах руки, симпатичными считались дебелые девушки (нет, дорогие мои жирные и безвольные скотобазы, речь не о вас. Я имею в виду именно де-бе-лых, т.е. тех, у кого наросло все что нужно и при этом в прекрасных, сводящих с ума авантажных пропорциях. На прокорм нынешних шариков тогда еды столько не было), а распространенное сегодня словосочетание "тактическая подготовка" звалась артикулом. Из соседней комнаты с тисками, где ранее лежал Крым, вышел Форсаж. Они тепло поздоровались.