Звали ее Алиной, и Алина она была типичная. Она была рыжей, любила выкладывать посты в инсте, где под грустную музыку, на оранжево-сером фоне чередуя стирание с написание, появлялись буквы, в конечном итоге складывавшиеся как какую-нибудь неписанною мусорную мудрость, по типу любящий любит, а не любящий – нет. Гардероб ее составляли белые майки и белые же свитера, худи, которые удавалось стащить у очередного ухажера "на пару дней поносить", черные лосины и одна черная юбка, та самая, рифленая, немного перекошенная, глядя на которую сзади ты думаешь про себя: «Мне кажется, или с этой стороны немного задрано?», а глядя спереди понимаешь «Точно не кажется. Здесь не видно колен» и еще того вида трусы, про которые крестная моей знакомой, будучи боровом блистательной категории, как-то обмолвилась, забивая рот десятой ватрушкой: «–– Да ф них дафе и обофраться-то не во што!» – стринги. Со слов Дивана и со слов рассказчика Алина была редкостной дурой. Со слов Дивана это следовало из того, что она почти ничего не ела, а если и ела, то только те блюда, для приготовления которых не использовали лук, в результате чего ее прокормление приходилось Дивану в тягость. Со слов же рассказчика это следовало из того, что Алина не знала значения таких слов, как "цугцванг", "кудесник" и "готтентоты", а также не могла ответить на два вопроса: "Что легче – килограмм ваты или килограмм гвоздей?" и "Кто изобрел бикфордов шнур?", однако если начать применять критерии рассказчика налево-направо, то этак мы еще неясно до чего докатимся. Может ведь выясниться, что такие "Алины", чего дурного, присутствуют прямо среди наших читателей, а это не допустимо, поэтому лучше вернемся обратно к Дивану и скажем о нем, напоследок, еще пару слов. У него было чудесное свойство влюбляться абсолютно любых девушек, причем даже без их участия. Все, что было нужно, это ласковый взгляд и самое обычное к нему отношение. Все остальное Диван мог додумать в голове сам. Он любил, сам того не осознавая, наделять приглянувшихся девушек несуществующими в них добродетелями и приписывать им излишнюю симпатичность, что, разумеется, никогда не оканчивалось для него хорошо.
–– Так вот я и говорю, моя Алина...
Но что там было с Алиной, Кайф толком не слушал – помня о просьбе Литры он был занят киванием на рассказы Чиха, который, нагнувшись, делился с ним, какие у них в псковской области бывают огромные шакалы и как они могут погрызть крыло «Нивы» и как тяжело отбиться от них и так далее, далее... Примерно в час ночи сталкеры разошлись спать.
***
На следующий день над Кордоном шел дождь. Картина, в общем-то, для зоны обыденная. Постепенно на смену ему пришел сперва чичер, затем крупа и мороз, от сочетанья которых земля немного синела, затем пошли хлопья, не перестававшие падать до января. Через неделю после известной читателю перестрелки часть сталкеров переехала с фермы обратно в деревню на, как называл это Еж «зимние квартиры». Среди переехавших были и наш знакомые – Чих, Кайф, Литра, Форсаж, Шар и Крым. Они заняли второй от бункера домик справа, тот самый, с немного разрушенной крышей, в которую ветер стучался ветками. Первая тройка поселилась на чердаке, вторая же жила и спала под ними. Кайфу нравилось такое положение дел. Ему вообще нравилось проживание в зоне со всеми его мелочами и сложностями. Ему нравилось, что они заделали дыру в крыше. Как это водится у молодых заделали кое-как, или, как говорил Форсаж, этот, по словам Чиха "наглый человек снизу", каком кверху. «–– Вы только зря ухайдокали два метра рубероида и линолеума!». Какое там! Кайфу казалось, рубероид с линолеумом были счастливы. Им ведь сто процентов было приятно касаться друг друга в кривой нахлест, раз пару недель легонько отклеиваться уголком справа снизу, а также при сильных порывах ветра пропускать бодрящие сталкеров сквознячки. На все робкие попытки Литры уговорить друзей переделать заплатку, Чих, Кайф и лень отвечали: «Так даже лучше. Че ты докопался-то?». Кайфу нравился этот их частый гость – осенний, а позже переодевшийся в зимнее холод, этот визитер, умеющий быть ночным и тихим, незаметно отклеивающий уголок рубероида и дающим парням обнаружить себя только под утро высунутыми из-под одеял пятками, и громким ревизором, врывающимся в разгар спора или обеда, свистом своим заставляющий сталкеров чертыхаться, класть на служивший им столом ящик куски мяса поверх недогрызенных сухарей и наперегонки мчаться заделывать крышу. Кайфу нравилось проветривать этот чердак. Нравилось сесть, высунувшись из него, свесив на лестницу ноги и не касаясь ее, болтать ботинками, беседовать с машущим ему с соседней крыши Омутом о плюсах и минусах пластиковой посуды, или с Диваном о его Алине, или с Гуглом о том, почему же люди так похожи на птиц, а между тем, как они не летают. Или еще с кем-нибудь, шут знает о чем. Кайфу нравилась их деревня. Уже спустя пару дней он хорошо изучил все окрестные крыши, знал, в каком доме и с кем зимует ворона Шурик и какие тени какая из них отбрасывает в ночи. Ему очень нравилось смотреть на звезды, особенно в снегопад, когда черная ночь, черное небо, горит костер, зажжений более не из надобности, а из эстетического удовольствия и белые, белые хлопья падают-падают наискосок. Со второй тройкой они разговаривали, когда спускались, а когда были над ними, то перестукивались. «Привет!», «Покеда!», «Давайте к нам в карты!», «Есть таблетки у вас?», «Спускайтесь вниз, стоять ваша смена», как бесконечно много всего можно спросить и сказать простыми костяшками. Как вкусно есть сладкое, глядя на снег или в еле идущие, постоянно подгружающиеся в КПК Литры видосы, насколько более вкусным становится чай, если вода для него нагло украденный у друзей снизу и ты сидишь, пьешь его большими глотками, в десятый раз обсуждая маршрут первого рейда. Седьмого числа Чих негодовал по поводу своей внешности. От переизбытка мучного, жирного и чупа-чупсов на его левой щеке появились три выпуклых прыщика, образовывавших небольшой равнобедренный треугольник, какой читатель может представить, если вспомнит те дни, когда он в детстве держа открытым небесный атлас, водил по созвездиям крохотным пальчиком.