–– Да, как видишь. –– Произнес он, глядя на локти, осиротевшие без шевронов.
–– Ты еще собираешь? –– Выходец с того света повернулся и вытащив из-под полы плаща набор фигурок «Вархаммера». Положив перед Мэтью, он опять пошутил, но уже у́же: –– Как там твой Абаддон? Все также безрукий?
–– Очень смешно. –– Сказал Грант. Он хотел сказать что-то еще, но тут услышал фразу, на глазах вдохнувшую в него живой огонь.
–– Не хочешь вернуться в зону?
Мэтью громко и долго вдохнул через нос, утерев губы.
–– Есть дело?
–– Есть. Неоконченное. И-и-и... Не совсем неоконченное. Помнишь Куста? Вора? Шуберта? –– Спросил сидевший напротив него, перебирая пальцами перед лицом. –– Они мертвы. Все.
–– Теперь ты главный?
–– А разве не я был им изначально?
–– А-а... Аквила?
–– Старый придурок? Работает на меня. Не знает об этом. Но работает на меня. Ха-ха-ха. Поверь мне, Мэтью (он наклонился к уже не сержанту SRR и потрепал его за плечо), дело наклевывается серьезное! Крупное дело, брат.
Сказав это, он поднялся со стула и направился к выходу. Мэтью вскочил и бросился за ним, однако снова взорвавшийся зал закрыл удалявшегося людскими волнами.
–– А-а а как мне найти тебя?!
–– Я сам найду тебя. Когда понадобишься. Как и всегда!
Сказав это, человек, одной фразой сумевший воскресить Гранта, вышел на улицу и вынув из кармана плаща перчатки глянул на них, потом на небо, а потом раскрыл их, подставив ветру. Перчатки похолодели, как и его руки. Удовлетворившись этим, самый загадочный персонаж эпопеи надел их и пошел, напевая что-то из «Короля Лира», унося с собой в ночь британский ветер. «Крупное дело, сынок. Крупное дело».
Глава 2. Крупное дело.
Глава 2. «Крупное дело»
***
Здесь должна находиться внушительная часть текста, повествующая, как это у меня водится приблизительно ни о чем, однако для ее написания мне нужно ЗНАЧИТЕЛЬНО больше времени (с чем это связано вы поймете, когда я все-таки ее допишу), а потому пока что предлагаю довольствоваться ниженаписанным.
Представим, что здесь кончается внушительная часть текста.
Но, как мне кажется, настало время вернуться к нашему повествованию. Однако поскольку возвращаться мы будем издалека, то пойдем мы к нему далекой дорогой.
***
Киев. Как много несут в себе эти буквы. Киев великий, Киев заносчивый, Киев осмысленный и Киев хмельной. Киев воинственный и рассудительный, мудрый и дерзкий, сильный и гордый. В его природе нет места ужасу, он не приживается среди этих кремовых каменных стен и бронзовых памятников. Он и герой, и мать городов, и в меру сер и в меру зелен, широк в плечах-улицах, но сдержан, где следует, он благовоспитан и скромен, хмур челом-небом и ясен им же, строг и добр сердцем, биение которого слышно в метро. Самобытность левая его рука, ослепительны блеск – его десница. Он шумит днем как дитя Запорожья и культурно спит ночью, как ленинградский, именно ленинградский, не петербуржский интеллигент.
При желании, сделать попытку описать его может любой, но вот показать его умеет не каждый. Для этого надо хоть раз там ходить... Что же, пройдемся. Зайдем, пожалуй, с левого берега. Здесь не волнами идут многоэтажки, скорей отстоящими друг от друга клубочками. Между ними близко, но не впритык, словно ребенок, стоящий в очереди, затесались частные дома, а также крохотные многоквартирные домики, называемые так более от привычки их так называть и отдавшие слово "много" тротуарам и паркам, разделяющим эти клубки из кирпича, бетона и крыш. Трехполосная трасса окаймлена с двух сторон двумя рядами деревьев, между которых гуляет приветливый, в тепло теребя густую листву пирамидальных тополей, а с приходом холода шебурша голые щетки. Рядом с несущимися на правую сторону машинами, откуда любят шутить, что здесь скорее Чернигов, нежели Киев, лежат ковры парков. Их причудливые узоры напоминают и рыб, и инь и ян, и журчащие воды, рябящиеся на солнце совсем вблизи них. Асфальт и обнесенные щетками тротуары отрезают водный массив. Неважно, куда вас занесло – вечно пустая Троещина, наполняемая только шепотом местных легенд, Позняки ли с их станцией, муралами и киосками, Лесная ли, эта модница, одевающаяся в тулуп, с ее бесконечными рядами рынков, накрытых воздушным тряпьем и подржавевшими железными листьями, от которых немного пахнет Одессой, полюбившийся публике Комфорт Таун, выкрашенный в цвет волос поколения, по традиции думающего, что сегодня оно держит за бороду судьбу, Русановка ли, эта славянская во всех смыслах Венеция, подпоясанная бесконечными рядами деревьев, дорогими ресторанами и радующими глаза фонтанами, что стреляют радугой почти также умело, как и поют, брат ли ее Березняки с их вечно забитыми парковками, блестящими на солнце капотами и кузовами на любой цвет, с их серыми и стеклянными торговыми и пышными к ним пристройками, напоминающими наполеоны, которые подаются все там же, в кафе торговых центров с их черными крышами и видами на Днепр, и которые соседствуют с красивейшими церквями и пустырями или вообще, держась за затылок вы оказались на ДВРЗ с его просторным, огромаднейшим полем, исчерченным венами железных дорог и бурых составов, стоящих нос к носу, этим зрелищем, какое не забывается и которое можно лишь приблизительно и в меньшей степени воссоздать, глядя на станцию «Янов», откуда то нас вежливо попросят на выход, то ваш покорный сам попросит собравшихся, короче – не важно! Прекрасно всюду. И здесь остановимся порассуждать. Скажи мне, читатель, какова на твой взгляд производная Киева, что он способен производить? Возможно ты начнешь рассуждать о цехах заводов и магазинах, о прилавках со снедью и т.д. и т.п., однако вопрос лежит в другой плоскости. Не серчай, помогу тебе. Кого производит Киев? Конечно же киевлян. Киевлянин. От этого слова веет теплом, как от фотографии внука и бабушки. И как бы не кривлялись они, по обе стороны Днепра он производит их одинаково. Читатель, вглядись, вглядись в эти улицы. Вглядись в эти щетки высоких деревьев, вглядись в стены домов, посмотри за реку, на шпили Воздвиженки, на Дом с химерами, на это бескрайнее синее небо. Каких людей может все это дать? Александра Вертинского и Казимира Малевича, Элину Быстрицкую и Сержа Лифаря. От сюда вышли Булгаков и Броневой, отсюда у Тургенева вышел Инсаров, болгарин, осиротевший и переехавший к тетке. Проведя в Киеве двенадцать лет, он выучился говорить "–– Как мы с вами". И отсюда же вышло несчетное количество не менее достойных людей, но не известных людей. С одним из них вы уже знакомы – это Литра, с другим, гораздо более знаменитым, вы еще познакомитесь, а пока давайте подсмотрим за некоторыми из них.