По окончании похорон, Тимур расплатился с носильщиками, служившими в этот день также копателями, и остался один, в глубокой задумчивости у могилы – на похороны к его матери пришла всего пара теток, поспешившая скрыться до темноты. Так он и стоял, один на постепенно пожираемом тьмой кладбище, с неясным чувством, давящем на сердце. Еще через полчаса он побрел прочь от могил, однако домой вернулся только под утро. Это был первый раз в его жизни, когда он пошел гулять ночью по родному городу. Первый раз за все двадцать лет. «Двадцать два ноль-ноль, детям пора домой» – правило, действующее в некоторых регионах России и бывшее одной из мантр его матери, в этот вечер отпало таким неожиданным и тяжелым для него образом, что он бродил среди улиц, точно бы ушибленный бетонной плитой. Не сказать, чтобы Йошкар-Ола или Ставрополь особо цвел(-а) зимой двенадцатого, однако ему, с одной стороны впервые здесь оказавшемуся, а с другой, двигающемуся, словно волчок, стремившемуся затеряться на переулках, было в ту ночь на что посмотреть. Он обошел весь город вдоль и поперек, не чувствуя холода и не замечая усталости. Он оглядел все улицы, осмотрел все фонари, граффити, заборы, какие попадались на пути, а в его голове звучало одно лишь: «Не так... Не так это должно было быть. Все это как-то неправильно».
Вернувшись домой под утро, Тимур ненадолго уснул, не раздеваясь, а потом, встав. перекрыл газ и воду, выкрутил на кухне пробку из счетчика и, собрав чего в помещении было съестного, уехал обратно в Рязань, доучиваться. Со смертью матери он ближе, чем до этого познакомился с голодом (восхитительная Россия, в которой средняя зарплата учителей, врачей, подрабатывающих на полставки и вообще всех, кого непоподя, равняется сорока тысячам, это оставьте единоросам), холодом, необходимостью платить по коммунальным счетам. Несмотря на это дни пролетали один за другим. В один из таких дней неожиданно для Тимура институт кончился.
Забрав диплом, парень встал перед выбором. Он мог пойти в магистратуру, мог сходить в армию и может быть там и остаться, либо мог попытаться еще как ни будь устроиться в жизни. Все это он мог бы, будь на его шее голова тридцатилетнего. Но ему было только двадцать лет и скоро должен был пойти двадцать первый, или, как сказала бы мать, третий десяток. Будучи простым от природы, как два рубля, наивным в силу возраста и воспитания, толком не видавшим жизни и от того же охочим до чего ни будь эдакого, желательно с деньгами и красивыми девушками, неудивительно, что он испытал нечто, сравнимое разве что с ударом тока, когда на одном захудалом форуме случайно наткнулся на статью о ЧЗО. В ней, прямо как в речи любого троцкиста, не было ни слова по существу, однако кому из нас в двадцать лет нужна конкретика? К тому же в статье мелькали заманчивые слова и целые фразы: «сказочно», «опасность», «пробирающий до костей холод», «пренебрегают бритьем», «твари», «рисковый доход». Стоит ли говорить, как засияли его глаза?
Собрав те немногие сбережения, что у него оставались, заперев дом на ключ и предварительно продав по дешевке те его внутренности, на которые, в теории, могли бы позариться в его отсутствии недобрые люди, Тимур выехал в том направлении, куда залихватскими историями из интернета вела его дорога приключений. Полчаса тому назад он уже обманул российских пограничников, обойдя лесом участок их КПП и теперь, выбравшись на территорию пропуска со стороны Украины, ему оставалось миновать только этот кордон. Вот, собственно, перед вами и весь Тимур. Но чу, кажется, как раз сейчас очередь докатилась и до него.
Действительно, он поравнялся с пропускной будкой. Это было крохотное здание из тонкого, крашенного в серый цвет листового металла, пропускавшего летом жару, а зимой – холод, на ремонт которых каждый год выделяются какие-то сбережения налогоплательщиков и каждый же год они оседают где-то в других местах. Из ее окна пахло воблой, а на рабочем столе возле клавиатуры рубашкой кверху лежал полузакрытый кроссворд. Еще через секунду показался дедок.
–– Будьте добры, документы, пожалуйста. –– Произнес он, повернув голову к пузатому монитору. Из-за того, что помимо списков въезжавших на территорию Украины фамилий на компьютере был также запущен пасьянс, аппаратура слегка тормозила. Дедок говорил бодро, тряся щетиной. Тимур протянул ему целлофановый файл с документами.
–– Держите.
На случай, если вдруг дед его не пропустит по причине отсутствия какой-либо пометки в паспорте, какие, по идее, должны были ставить на российском пропускном пункте, парень подался к окошку с заранее заготовленной речью, когда украинский пограничник встал, заслонив собою другого украинца, висевшего позади него на стене – Тараса Григорьевича Шевченко, человека, великого во всех отношениях.