На соседней улице почти у каждого дома растет грецкий орех, которому еще зреть и спеть, но шаловливые ручки приезжих тянутся и к ним. «Выхожу из дома и вижу: пацанчик набивает карманы зеленым орехом, а на дороге родители его ждут, – рассказывает Людмила. – Да не жалко мне для ребенка, но говорю ему, не рви, он зеленый, горький, еще заболит живот. А он мне: «Тетенька, я никогда не видел такого, можно сорву, друзьям дома покажу».
Они с мужем постоянно повторяли, что если бы у них так деревья фруктовые росли, как у нас, то все бы обнесли и еще на базар бы вынесли
Мне мальчишку жалко стало, во двор завела и родителей его позвала. Они первый раз увидели, как виноград растет. Селфи наделали на фоне винограда, кисти зеленых ягод снимали, как диковинку. У меня в беседке блюдо с персиками стояло, угостила их, так мама мальчика чуть не расплакалась от впечатлений. Первый раз в жизни такие вкусные персики ела. Говорит, у них в Кировской области продают персики, но твердые, аж хрустят на зубах – она и думала, что это обычный вкус персика. Они с мужем постоянно повторяли, что если бы у них так деревья фруктовые росли, как у нас, за забором, то все бы обнесли и еще на базар бы вынесли».
Рассказываю это на работе, а коллега говорит: «У нас та же история. Приехали друзья мужа из Тюмени, угощаем их дарами своей дачи, в том числе и огурцами, а они не едят: не обижайтесь, мол, мы их у себя наелись. Чуть ли не насильно им в рот сунули, а они спрашивают: «Это что, огурцы? Настоящие, домашние? Почему у них такой не похожий на наши огурцы вкус?». Муж смеется: «Это ж дикие огурцы, в грунте растут».
И так далее, далее, далее. И вот с таким человеком, Чарльзу Дэвису волею случая и Кибертона выпало работать. Но тогда Чарльз ничего не знал о Глинке-Фурдике. В те дни его куда сильнее заботило то, что в результате коллизий его работы, он все никак не мог выехать в отпуск с женой и дочкой, однако Кибертон обещался уладить и этот момент.
***
Ноябрь тянулся как желатин. Числа в календаре жевали друг друга, день укорачивался, а сутки охотнее отдавали время ночи. Если раньше костер, разжигаемый в восемь, еще мог застать отсвет последних лучей, то теперь спички вспыхивали при звездном свете. Кайф, Чих и Литра продолжали жить вместе на одном чердаке. Они сдружились настолько, что даже запах одежды делили один на троих. Свободные вечера пролетали за игрой в карты. Так же парни частенько помогали заготавливать дрова и мариновать мясо кабанчиков. Один раз произошел курьезный случай – небольшой кусок мяса выпал у Кайфа из рук и приземлился на стенку ящика рядом с кастрюлей. С секунду он, Еж и Лепешка молча смотрели на мясо, а после последний, чуть насупив нос, произнес фразу, слишком самоуверенную для чернобыльской зоны.
–– Я это есть не буду.
Говоря это, он указал на мясо пальцем не касаясь его. Еще через мгновенье Кайф и Еж ржали, как лошади.
–– Ох-х-х-х, он жрать не будет, х-х-х-х!
Еж поднял мясо, подул на него, забросил в кастрюлю и быстро перемешал майонезную жижу.
–– Вот как пожарим, можешь конкретно его не есть.
Найти конкретно грязный его Лепешка и не старался.
С семнадцатого ноября залили дожди и ролики на КПК стало невозможно смотреть. Поэтому, если Кайф с Чихом не стояли на вахте, одевшись в выданные Фанатом прозрачные дождевики, выданные Фанатом, они занимали себя игрой в крестики-нолики. Спустя два дня ближайшие балки над ними стали пестреть перечеркнутыми решетками. Другими словами, на Кордоне жизнь спокойно текла в двадцатых числах. Совсем иначе дело обстояло у Чарльза Дэвиса.
Едва он семнадцатого ноября в сопровождении Глинки очутился в редакции, британец немедленно был втянут в работу. Они подъехали к одному из тех здание, главное достоинство которых заключается в их неприметном виде – за такие дома глаз не зацепляется. Еще на входе Дэвиса почувствовал, что это здание отличается от обычных редакций... чем-то. Они поднялись наверх по ступеням, богато залитых светом, прошли по коридору, обшитому сайдингом, вошли в кабинет за красной дверью. За каплевидным столом с двумя выемками под ручки на це́почках, сидело шесть человек., разложив по столешнице телефоны. Еще восьмерка бродила кругами по кабинету. В углу, на тумбочке, стоял Kyocera. Все окна, кроме самого дальнего (их было два), были закрыты ребристыми жалюзи. Помимо окна, свет поступал от двух светильников. На ненакрыом пластмассой подоконнике в один кирпич стоял лэптоп. И тут до Чарльзо дошло, что его смутило. Эта редакция была голой. Почти пустой. Он не увидел, идя вместе с Глинкой по первому этажу, все кабинеты были закрыты. Проходя мимо дверей, он не увидел в стоявших у некоторых из них урнах скомканные в шары белые листы бумаги или окурки. Не увидел даже календаря у охранника. В его первом рабочем кабинете в Скантропе висел огромный плакат времен холодной войны, изображающий Черчилля. «–– Всякий, кто способен реально мыслить, понимает, что нам предстоит долгий и трудный путь...». Многоточие уходило Черчиллю почти в рукав. Под ним Чарльза несколько раз посещали сносные заголовки. Здесь же не было ничего, ни одного свидетеля давнего существования или ведущейся долго работы. «Ну хотя бы название редакции могли бы прибить» –– С недоумением подумал он.