День двадцать девятого ноября прошел ровно также, как пять дне до этого. Неделю, с семнадцатого, шли косые дожди, и на соседней крыше Омут шутил, что небо плачет. Утром двадцать пятого истерика кончилась. Солнце взошло из-за рваных туч, земля и редкие, не успевшие перегнить листья подсохли. Через три дня высохла последняя лужа.
Одиночки, уставшие рубить ветки, а до этого вынужденные семь дней мыкаться по домам, решили провести по-особенному надвигавшийся вечер. К семи они выбрались из чердаков и подвалов, с наслажденьем потягиваясь и разминая ноги, в проброс называя друг друга медведями. В этом косолапом слове было много от истины. Некоторые так долго и много лежали, что успели оставить на стенах следы от затылков и, если б бетон не был таким грязным, темные пятна были б заметнее. Других продуло пониже шеи.
Решено было срочно развести костер. Гугл ботинком выгреб угли, Курва сложил поленья колодцем и уже примерно через десять минут сталкеры пробавлялись горячим кофе, облепив пламя двумя кольцами. Горький, заправочный, он идеально пнул под зад их мозги. После него заварили цикорий. Затем чаек. Шум и смех вокруг дров планомерно поднимались по тем же людским законам, по которым лысых прозывают "кудрявыми". В небе в тот вечер в неравной пропорции смешались черный и синий и казалось, что сверху сбросили тонкую прозрачную ткань, которое, падая, прошло сквозь звезды, вобрав в себя немного света и застыла теперь между ними и звездами. Лишь один раз до этого автор видал подобную ночь...
Это происходило лет двадцать назад. Точней сказать не могу, т.к. не помню (вы могли заметить, у меня временами проблемы с памятью). Жил я тогда в глубокой деревне, в одном старом доме на два хозяина. Между нашим двором и соседским сараем, сколько себя помню, росли вишневые падалицы. С раннего детства я помнил от матери два противоречащих себе утверждения: 1) из падалицы не может вырасти дерево и 2) падалицу надо вырывать с корнем. Зачем ее рвать, если из нее вишня не вырастит мне, разумеется, никто не объяснял. Как оказалось, вишня все-таки выросла. До поры до времени ее не трогали и вот теперь она уперлась в забор, грозясь его повалить. Соседям было не до того, они как раз собирались переезжать в поселок и поэтому пилить ее пришлось нам. Пили ее мы до позднего вечера, параллельно перебрасывая ветки через забор. Сначала мама сказала, что жечь это все мы будем завтра, однако вы же знаете вуманов, в их действиях и утверждениях столько же последовательности, сколько воды в крупном сито.
В результате ветки мы жгли в одиннадцать. Они лежали в три слоя – сначала мох, который был здесь еще до Адама, немного веток на нем, потом еще зеленое сено, потом опять ветки, а сверху ветки, лежавшие листом на нас. Никогда в жизни я не видел такого костра. Он потрескивал тихо и снизу, сквозь ветки струился невероятной густоты дым. Белый-белый. Говорят, сходящая вниз лавина чем-то похожа на скользящее облако. Что ж, в моем случае это облако скользило наверх. Иногда большие костры следует тормошить, и мы с сестрой это делали под чутким присмотром матери, поднимали за основание толстые ветки и кверху брызгали косяки искр. В ту ночь я много раз поднимал ветки и каждый раз эти искры взлетали в воздух. Потом я отошел и зачарованно посмотрел в стороны. Черно-белая ночь, синеющая возле звезд. Высокую траву колышет ветер. Серый асфальт дороги и шебуршащий по кустам Барсик (да, у нас был пес с кошачьим именем). Вспоминая время от времени эти минуты, теперь уже такие далекие, я думаю иногда, что если бы у меня немного иначе был устроен рассудок, я мог бы теперь сказать себе примерно следующее: родные боги звали тебя. Впрочем, чего теперь об этом думать?
От нашего костра отделились два сталкера. Форсаж и Литра ушли за бункер, одиноко стоявшей за двумя дубами акацией и минуту спустя вернулись назад с охапкой сережек. Разломав их, одиночки побросали сережки в чай.
–– А-а, а радиация? –– Неуверенно спросил Кайф, глядя на то, как футляр от семечек всплывает в кружке.
–– А ты завтра зубы не забудь почистить и все. –– Сказал ему Крым. Завтра, разумеется, зубы чистить никто не стал, поскольку утро началось после пятнадцати.
Утро военнослужащих «Беркута» началось раньше. В ночь с 29 на 30 ноября на площади независимости в самом центре столицы появился палаточный лагерь в несколько десятков оливкового цвета холмов и правоохранителей экстренно перебросили в Киев. К следующему вечеру первые инструкции были получены. "Пока ничего не предпринимать". Они и не предпринимали, лишь через переодетых бойцов следили за лагерем. Последний рос, как на дрожжах. От часа к часу его занимали новые люди. Это были студенты, приходившие сюда отчасти потому что могли, а отчасти потому что хотели, оппозиционеры из тех, кто в 2004 и 2007 звал себя "оранжевыми", а также журналисты тех каналов, которые никто из беркутовцев не смотрел. Среди журналистов был и Чарльз Дэвис. Окончательно запутавшись в том, что и как тут устроено, он за день до этого связался с Кибертоном. «–– Все, что не скажет Глинка, все делай. Тебя ждет самый небывалый сюжет» –– Так сказал Кибертон. И Чарльз делал. Он консультировал людей Глинки со светом. Сейчас их интересовал охват палаточного лагеря. Он выстроил им освещение, одного или двух переставил подальше. Большую часть времени Дэвис проводил в палатке с оранжевым полотенцем над входом. В ней было все, что могло понадобиться для затяжной работы, включая кабинку с биотуалетом и умывальником, а потому англичанин как-то и не обратил вниманье на то, что люди из соседних палаток также не спешат покинуть территорию городка. Он не заметил, как биотуалеты, напоминавшие тот, что стоял в его палатке, разом появились в южной части лагеря. Не заметил он и того, что каждый день, ровно в десять вывозилось их содержимое. А еще в лагере откуда-то бралась еда... Но нет, ничего из этого он не видел, пусть и с интересом наблюдал за происходящим. Сам Дэвис часто в те дни ел всего раз, закидываясь какой-нибудь булочкой с кофе – Глинка сказал ему монтировать отснятый материал. Чарльз понятия не имел, зачем это дело доверили ему, непонимающему ни слова по-русски и украински, однако Игорь выдал ему листок с тайм-кодами и сказал с легким винницким акцентом: «–– Just do it».