Но кое у кого свободного времени было побольше. Этим человеком был Андрей Ваджра, один из двух украинцев, ставших известными в медиа-поле в результате майдана. Позднее Ваджра иммигрирует в Россию и станет автором несколько книг об описываемых в эпопеи событиях. А пока он просто ходил по улицам Киева и подмечал для себя группки на первый взгляд разобщенных студентов. В одной из таких групп он услышал следующий разговор:
–– Не пойдем на занятия завтра! –– Сказал один, тот, что был один в темно-синий пуховик. Остальные сначала недолго подумали, а после одобрительно закивали.
–– Ну а действительно, чего там ловить?
–– Пошлите гулять дальше.
–– Пошлите!
Они смеялись и рассуждали о том, насколько все-таки лучше вместо учебы гулять по городу. И они гуляли, на первый взгляд абсолютно бесцельно, встречаясь с группками таких же, как они. Но Ваджра видел, как иногда, когда подобное в достаточном количестве аккумулировалось с подобным, когда их число переваливало за пару десятков, один из них, зачастую автор идеи не идти на учебу, доставал телефон. В такие моменты он на секунду делался серьезным, прикладывал трубку к уху и деловито мигал.
–– Та-ак, ребята! Давайте лучше пойдем вон туда!
–– А че там?
–– Не знаю! А тебе не все равно?
–– Погнали!
И они шли, в конечном счете поэтапными приливами вливаясь в палаточный городок, в котором, вот совпадение, многие также, как и они тоже что-то слышали о срыве Евроассоциации и, как и они, чисто случайно, оказались здесь. Они жали друг другу руки. Между студентами завязывалось общение, те, кто пришел раньше, предлагали остаться на ночь в палатках. Тем, кто пришел позже, было неудобно отказывать. А некоторые студенты незаметно испарялись из городка и уже в другом месте слышалось: «–– Народ, а может того, не пойдем на занятия? Ну его». Ваджра фиксировал это снаружи. Дэвис не фиксировал ничего изнутри. Он был занят. Зато Гена Жимкин обошел весь лагерь.
Как и многие из собравшихся здесь, Гена был студентом киевского института. Он был на втором курсе. Как и все дети, Гена частенько слышал тот вид разговоров родителей, который можно назвать смелым в кавычках – пространный, из раза в раз повторяющийся кухонный бубнеж, сопровождаемый движениями бровей. С пеленок Гена знал, что в этой стране живут не как надо. Он знал, что у Ритки сын молодец – свалил подальше и шлет им деньги, он знал, что начальник отца, конечно же гнида, который в девяностые наворовался, а теперь честным людям и выпить спокойно не даст. Он знал, что здесь никуда поступить невозможно, потому что все куплено. И тем не менее он поступил. Поступил не куда-нибудь, а в главный институт государства. Его страны. Не "этой". В тот день им гордились и отец, и мать. В их разговорах с соседями и на кухне "все куплено" сразу же переквалифицировалось в "а мой-то, а мой!", сын Ритки стал дурнем, который до восьми лет и читать-то толком не мог и это было сразу всем очевидно, а гнида-начальник мог теперь идти лесом, потому что он может хоть всю жизнь воровать, а вот в главный институт поступают единожды. Все это Гене было не близко. Более того, Гена всего этого не переносил на дух. Утверждают, что дети копируют у своих родителей поведение. Гена скопировал у своих только хождение на двух ногах. Ему, в его двадцать лет и два месяца все было ясно, как божий день. Понятно, почему в стране возникли проблемы, он один разбирался в тонкостях экономики, при желании, будь у него только такая возможность, мог бы один самолично вылечить безработицу, да и вообще всего мог бы достичь. Каждый из нас в свои двадцать бывает всесильным.