И вот это "идуть" продолжалось ровно до тех пора, пока мои бабушки не засыпали. Когда же на следующий день они просили продолжить рассказ, деда Ермол продолжал этим:
–– Вот купили они, значить, ту крынку, вышли с ярманки и назад пошли. Идуть и идуть, идуть и идуть...
Разговор Шара и Форсажа по сути своей был о чем-то подобном. А после обоих повалил сон. Так новый год отметили в зоне. Мороз продержался аж до двадцать второго января, который, как и декабрь, прошел в ЧЗО ничем не примечательно. Разве что урывками прилетали вести с майдана, однако судить о вещах, происходивших в эти дни в Киеве сталкерам было трудно – снегопад, так удачно обошедший столицу, в зоне не прекращался до февраля.
Что до Европы...
***
Вы никогда не задумывались, как хорошо жилось людям в прошлом? В частности – литераторам? Конечно же нет! А ведь там есть, над чем поразмыслить. Их окружало так много всего. Сюжеты можно было черпать нескончаемо. Взять вот к примеру те же литературные салоны – эти кладовые жизни, наполненные изысканной винтажной мебелью, на описание одних только изгибов которой у порядочного писателя уйдет по три, по четыре страницы. В них рождались прекрасные фразы, в них опытный взгляд подмечал типажи, но самое главное – рождались сюжеты. Если ты застревал на каком-нибудь мести ты просто смело бросал все дела, входил в салон и этот заход решал все проблемы.
Можно было начать его описание, а можно назначить и отправной точкой сюжета. Да и как могло не прийти вдохновение в этих прекрасных, просторных комнатах, заставленных удобными пуфами, старинными шкафами красного, кирпичным камином с часами и канделябром, оттоманками, заправленными со вкусом, на которых помещались юбки, украшенные с еще большим вкусом. Из полуоткрытых портьер струятся нежные потоки света, освещающие стены, зеленые, возможно – в ромбах, обои, ковры, письменный столик, на которых лежат безделушки эпохи и, окружив который, говорят о banalities.
Не надо рыскать по городу чтобы увидеть людей – здесь собралось все общество, crème de la crème: военные мундиры зеленого/другого цвета, богато усеянные орденами, усы, как комичные, так и придающие тонус лицу, черные сапоги, начищенные до блеска, расшитые серебром камзолы, пенсне. От одного только слова «камзолы» делается как-то лучше, торжественнее. Авторы всех эпох могли найти здесь приют. Вот открываются двери прихожей и между двумя склонившими затылки лакеями входит лицо. Кто же это?! Горячий француз! Он из глубинки. Едва это сказано, мы уже видим его портрет.
Что есть глубинка французская? Что вам подсказывает ваш персональный телевизор – воображения? О-о, вам ведь не терпится убедиться в догадках.
Глубинка Франции – это поля. Насыщенное зеленое поле высокой культуры, рядом с которым стоит низкий дом. Обязательно на границе поля есть дерево. Одинокое, согнутое испытанием лет, с могучей грудью и курчавыми ветвями. В этом изгибе, почти незаметном наклоне ствола, в силуэте тени, разлившейся по колышущимся макушкам есть что-то и от италийского виноградника, и от оливы, растущей на Корфу. Особый оттенок зелени разлит по стеблям и листикам – они маслянисты. Особенно если вспоминать наши.
Вот вы в России, вам девять лет и на дворе середина шестого года. С каналом «2х2» вы еще не знакомы, интернета нет, а книги вы любите за тоже, за что многие любят их и сегодня – за картинки. Поездка на море. Родители подняли вас в пять утра. Сонные просидели вы у окна вишневой шестерки, уперев локоть в ручку двери, в то время, как ваши сестра или брат, те, что помладше, вероломно заснули, заняв две трети заднего кресла. Вот встало солнце, пришло время музыки. Как сейчас помню ту коробку чая за сто сорок девять рублей, в которой в придачу шел диск с двенадцатью песнями. Пойди купи сейчас чая на эти деньги! Сам я сижу сейчас на коленях. Вокруг меня – бетонные стены, такой же пол и лютый холод, от которого, кажется, пальцы примерзли к берцам, а ведь в руках его – этот диск – ощущаю и слышу тихую музыку. «Нюша», «Налево – трудный бой, направо – мир пустой», еще какой-то трек и еще, и еще место, которое надо каждый раз перематывать потому что та овечка невинная, которая сейчас хлопает глазками, уже успела заляпать его в двух местах. И магнитола эта, в которой сломался большой барабанчик, и которая давно уже не ловит сигнал.
Вы смотрите в окна и там поля. Но это вовсе не французское поле, это поле – русское. Оно от горизонта и до горизонта блестит милым золотом, как будто здесь солнце целовалось с землей. Иногда в нем встречаются две уходящие в даль полосы, расчерчивающие границы его секторов. Затем мелькают посадки, кружат орлы, некоторые из них гуляют по полю... Да, такие поля. И тем отличаются они от французских. Франции поля маслянисты и зелены, наши – песчаные. Но мы отвлеклись. Что там француз?