Барак №5 опустел недавно. Его обитатели добились того, ради чего пребыли в Литву – получили возможность въехать в Европу. Теперь они разъехались, кто куда. Каждый из них искренне верил в то, что сможет начать в старом свете новую и если и не очень счастливую, то хотя бы просто, лучшую жизнь... За окном кухни тянулись тонкие тени.
В это же время на одной улице европейского города у бесплатного телеэкрана в окружении двух или трех друзей стоял мужчина. Совсем недавно он вышел из дверей того самого барака №5 самого южного прибалтийского государства. Во время пребывания в лагере администрация отбирала у дожидавшихся визы телефоны и поэтому сейчас в его рюкзаке, висевшем через плечо на одной ручке, лежала стопка мелких листков, толщиной в две мочалки. Он исписал их там, пока ждал возможности выехать. Возможности стать политическим беженцем.
На телеэкране транслировали Крещатик. Майдан закипал палаточным лагерем, который каждую ночь становился все больше. Правительство Януковича лихорадило и лихорадило знатно. То самое правительство, которое за малым не убило его.
Друзья смотрели трансляцию с Родины с таким же смешенным чувством. В его голове печальная радость, вызванная тем, что им, пиджакам, теперь тоже плохо, еще брала верх над зарождавшейся горечью.
Пряча глаза друг от друга, друзья иногда хлопали друг друга по плечам и кисло посмеивались, кивая на телеэкран... «Горечь еще придет за своим» –– Подумал он, глядя поверх экрана на испарявшийся в ночи пар дыхания. –– «Ко всем нам».
***
С момента первых столкновений майдана прошел ровно месяц. За, казалось бы, столь безобидный срок облик лагеря протестующих, на первый взгляд, вроде бы, не претерпел никаких изменений: все те же палатки занимали Крещатик, все те же люди ютились в них. Однако известно, что фундаментальные изменения крупного целого лучше всего поддаются исследованию тогда, когда фокус смещается на его составляющие. Из почти трех сотен больших и малых брезентовых шалашей, заполонивших в те дни главную улицу Киева, всего только два десятка принадлежали сотрудникам съемочных групп. В общей массе колышимых ветром холмов они были практически неотличимы и лишь по помещаемым на самых верхушках шарфам с едва приметными ТВ-логотипами, ужам черных кабелей, тянущихся из-под стены одной палатки в другую да яркому свету, горящему изнутри их круглую ночь, рядовой обыватель, задайся он такой целью, мог бы разыскать эту телевизионную ставку. Имена каналов, в нее входивших, секретом для читателя не являются: это были уже знакомые ему из предыдущих абзацев «Еспрессо», «Громадьское», «Украинская правда», а также еще одно или два издания, в то время еще принимаемые за СМИ. Первые два из означенных в начале января запустили с майдана прямое вещание.
Что означал этот эфир для простого жителя Украины? На самом деле много чего. В первую очередь он был отдушиной. Он дал возможность миллионам людей, придя с работы получить немного эмоциональной разгрузки. Работники фабрик и библиотек, учителя и врачи, слесари и ученые (не нужно смеха, в то время и такие встречались в этой стране) приходили домой, снимали рубахи, наскоро ели, а затем с кружкой чая шагали в гостиную. Там, с наслаждением поместившись на диванах, в приятном глазу домашнем сумраке, они пролистывали первые восемь каналов, на которых, как и в их жизни, показывали захудалое ничего. И тут, после бесконечных ментов, экспортируемых Россией, сериалов про лобызания коня и аптекаря, сельских новостей о пасечнике, собравшем в этом году шестьдесят банок меда, украинца встречал бодрый и энергичный, интеллигентный ведущий, который за первую неделю нового года для многих из них успел стать своим. Он был с ними вежлив (воистину эта роковая черта – желание воспринять соблюдение элементарных правил хорошего тона за невесть откуда возникшее благорасположение, есть тлетворная миазма наших сердец, одинаково смертельная для всех славянских народов), рассказывал им последние новости, шутил, улыбался, принимая от прохожего тарелку с супом, живо реагировал на взрывы петарды, но самое главное было не в этом. Он озвучивал им те самые мысли, которые жили в головах у всех. Он говорил, что власть ворует. Он не говорил: "ну знаете, может быть", нет. Они воруют. Воруют нещадно, воруют глупо и примитивно, вообще не стараясь, воруют, будто бы не в себе, воруют так, будто завтра потоп. И разве это было не правдой? Он говорил им о ценах и зарплатах в Европе. Бюджетники, переводя взгляд с экрана на свои обшарпанные обои грустно вздыхали. Он говорил о судах над чиновниками – деле невиданном на Украине и частники, уставшие от поборов, фермеры, обремененные надобностью совать на лапу очередному чинуше, чтобы в их баклажанах в очередной раз не нашли кишечную палочку, матери, изношенные необходимостью собирать гостинцы для поступления их детей, хороших детей, умных детей (ведь было б не так обидно, будь они глупыми), в задумчивом размышлении подпирали рукой подбородок. Ведущий рассказывал о европейских пенсиях. Старики, в девяностых лишившиеся сбережений и теперь вынужденные иногда делать поистине унизительный выбор: подарок внуку на день рождения или лекарство, без которого голову сжимают тиски, переглядывались друг с другом. В их взглядах читалась ужасная мысль: «Быть может мы всю свою жизнь зря с тобой прожили?». Частенько рядом с тем местом, откуда журналист вел репортаж, зрители слышали громкие хлопки выстрелов – правоохранители стреляли в воздух (да и не только в воздух) резиновыми пулями. Ведущий вздрагивал, пригибался к асфальту, прося при этом зрителей не паниковать, и деревенские женины, каждый раз подпрыгивавшие при этом, шептали сквозь пальцы: «–– Бедный наш мальчик!». Подавшись к экрану, они крестили его. Мужики же, эти отцы семейств, давно сформировавшиеся, в общем-то люди, глядя изо дня в день на не расходящихся несмотря на холод студентов, на слабые, робкие и вместе с тем отвратительные попытки власти отмахиваться и отмалчиваться, путавшейся при это в показаниях даже на подконтрольных ей телеканалах, смотря на дебаты премьер-министра Азарова с Яценюком, в ходе которых первый приводил в качестве доводов какие-то малопонятные шкалы и графики, а второй с ехидной улыбкой спешил повернуться к залу, спрашивая у сидящих позади него и откровенно посмеивающихся над Азаровым теток: «–– Так вы хотите за коммуналку меньше платить или нет?» каждый последующий вечер все с большей серьезностью задавались теми вопросами, которые, по-хорошему, каждый мужчина решает для себя во времена первых трех курсов и которые в свое время им некогда было себе задавать. Тогда надо было зарабатывать деньги, ситуация такая была в стране. Время прошло. Ситуация только что-то не изменилась...