На следующий день столкновения снова возобновились. Никто из присутствовавших уже не реагировал на них, как в первые дни. У карпатских, как зло называл их Намирин, обреченный верховной властью "ни в коем случае не открывать огня!", откуда-то взялись дубинки и каски, велосипедные и мотоциклетные шлемы. Времена смешных кастрюлей на головах прошли.
Теперь к обороне перешли уже «Беркутовцы». Они не знали об этом, но определенная Украина доживала в то время последние дни. Нечто такое уже случалось в истории – этому событию посвящен памятник в швейцарских горах, где умирающий лев на смертном одре испускает последний вздох, еще не утративший силы. И подобно тем безумно храбрым защитникам, чье дело и чей режим, как бы я, до мозга костей бонапартист его не ненавидел, вставших на смерть во дворце Тюильри, на тот же бой и та тот же исход встали бойцы украинской Милиции. Здесь с большой буквы.
Они отбили несколько плохо скоординированных атак, они стояли под градом сыпавшихся на их головы камней из брусчатки, они прикрывались щитами от коктейлей Молотова, которые в порыве общего одурения в них бросал в том числе и знакомый нам Гена. Пот лил ручьями, воздух вокруг них обратился копотью. В какой-то момент, когда силы, как им казалось, покинули их, милиционеры запустили в сторону наступавших погрузчик. Озверев еще больше, правые забросали его петардами и коктейля Молотова, с остервенением набросившись на пустую машину.
Шаг за шагом, метр за метром протестующие брали «Беркут» в кольцо, организуя вокруг них стены покрышек. При обороне и на ночь их поджигали, после очередного удачного наступления переносились вперед. Утром двадцать шестого с нескольких крыш раздались первые выстрелы. Неизвестные расстреливали обреченных милиционеров, словно в тире. Несколько лет спустя в интернете окажутся кадры допросов некоторых из этих стрелков. Лично я не сторонник судить по лицу человека о его разуме, однако лица этих людей, напоминающие поросшее бородой выжатое коровье вымя, с глазами, похожими на харчки, говорят за себя уж слишком красноречиво.
И все то время, пока безымянные люди лупили друг друга, уподобившись лютым зверям, происходили нескончаемые, не ведущие ни к чему телефонные совещания по линии Янукович-Путин-Оппозиция-Обама-Европа-Оппозиция-снова Россия-снова Европа-Обама опять.
Одновременно с этим, после двадцать седьмого января хаос, зародившийся в сердце столицы, пустил свои корни по всей стране. С задержкой всего в какие-то часы сначала на западе, а потом и на востоке люди принялись захватывали оружейные склады и полицейские околотки. Три сотни машин, назвавшиеся «автомайданом», попытались проехать к президентской резиденции. Казалось, в воздухе носился запах истерики. Янукович бежал из страны, оставив стоять за себя и за Сашку «Беркут». И они отстояли, выполнив свой долг до конца. О санузле у тещи никто из них уже не вспоминал. Восемнадцатого февраля для них все было кончено. Вслед за павшим Лениным лег лев.
Захватив оружие и назвавшись добровольцами, в Киев стали стекаться специфические ребятки со всей Украины. Все их разговоры сводились к следующему: «–– Надо поезда дружбы отправить в Крым и Донбасс». Окрыленные все той же эйфорией общего дела Гена, Стас и Максим записали и в поезд. Оля же в начале февраля с майдана ушла.
После того, как они наконец разошлись с майдана, оставив Верховную Раду новым правителям, один из бойцов «Правого сектора» во время короткого отдыха, после которого собравшиеся думали начать комплектовать поезд дружбы, сказал Гене следующее:
–– Вся эта байда на востоке закончится скоро. И давайте так, пацаны: сделаем все быстро и по домам. Мне еще к теще заскочить нужно.
***
***
Ближе к концу февраля в чернобыльской зоне произошли изменения. Световой день оставался коротким, а солнце не приобрело еще полновесную теплоту, однако холода уже сделались сдержанней, сугробы медленно начали таять, а тонкие ветви, опушенные снегом настолько колюче, что эпитет "подведенные" гораздо сильнее им подходил, сбросили свои пышные шубки. Одиночками, вынужденными всю зиму спать и сидеть, сидеть и спать, да иногда еще стоять в караулах, как никем острее ощущались эти первые весенние вестники. Наконец шестерым из них сильнее прочих опротивело развлекать себя картами и порчей печени. В результате недолго продолжавшихся прений, содержанье которых сводилось примерно к следующему: «–– А хули мы, собственна, тута сидим?», решение выдвинуться в рейд завтра утром было принято всеми бесповоротно и весело. Как, пожалуй, нетрудно догадаться читателю, непоседами этими были наши друзья.