Тимур мог бы еще долго вот так сидеть, глядя на воробья, однако после очередной встряски автобус тронулся. Еще секунду спустя горевшая над ним лампочка любезно погасла. Под колесами скрипнула пара придорожных камней. Довольный неясно чем путешественник прислонился щекой к заляпанному оконцу, еще раз взглянул на уже оставшегося позади умилительно барахтавшегося в воде воробушка, и закрыл глаза, улыбаясь мелькавшим за стеклом деревьям.
***
Не торопясь, но и особо не укорачивая шага, в сторону выхода из лондонского спортивного зала шел человек. Каждый из посетителей, имей он желание и реши потратить на то полминуты, мог бы подметить в нем странное сочетание штирлицовских шагов, улыбки подавшегося в бега актера и одновременно с этим здоровые сжатые кулаки может быть моряка, а может – литейщика. Временами шагавший останавливался у интегрированных в стены и доходивших до потолка зеркал, любуясь очертанием мускулов, вырисовывавшемся из-под потемневшей от пота футболки, стоило ему повернуться вправо иль влево. Его походка, это положение верхней части тела, лишь самую малость поданной вперед, с плечами, по временам делавшими микро-микро ужимки, какие вырисуются перед читателем, если он представит перед собой цыгана, энергично наступающего на него в танце под «балу-балу-балай» с кинжалом во рту, делающая этого человека, в дополнение к его превосходной фигуре еще более широким, мужественным и подавляющим излишне быстрое биение сердца, могла бы быть передана нами, если в угоду натуры описываемого мы исковеркали бы слово «окрыленная», превратив его в «бесокрылая». Да, пожалуй, он шел по залу именно бесокрылой походкой. И поверьте мне на слово, он был чертовски доволен собой.
Как говорилось пару предложений назад, он был в превосходной физической форме, достойной, по нашему скромному мнению, руки самого Антонио Кановы, однако читатель, уже без сомнения в высшей степени заинтригованный данным субъектом, наверняка хочет, чтобы мы как можно скорее дали ему наиболее точное представление об описываемом. Что ж, покуда этот самый описываемый вновь так удачно остановился у отсвечивающего от лампы зеркала и глядя на собственное отражение отдается воспоминаниям об произошедшей неделю назад охоте на гиппопотама, по окончании которой он вот точно также стоял по центру африканской хибары у покрытого пылью зеркала, с головы до ног перепачканный почерневшей кровью и любовался собой, дадим его.
На вид ему было тридцать/тридцать два года, хотя на деле он был немного старше. У него было подвижное, словно бы вечно прибывающее в движении лицо, которое, по-хорошему, зная его-то любовь к повседневным кривляньям, импровизационным и не только сценкам, должно было бы уже давно растерять молодость, добавив пучок-другой морщин к его лбу, однако нет, ничуть не бывало. Вместо этого его лицо по-прежнему оставалось свежим и молодым. Как утверждал он сам, тому способствовало правильное питание. Раз уж лицо уже затронуто нами, то, по-хорошему, надо бы дать более точное описание внешности, однако мы прекрасно представляем себе, насколько пресыщен и возможно даже утомлен читатель всеми вот этими встречающимися повсеместно "усы", "глаза", "волосы", "тонкий изгиб губы" и тому подобное. Потому, вместо привычного описания, обычно растягиваемого нерадивыми авторами на 3/4 предложения (а то и на 5), мы постараемся дать максимально точную, емкую и корректную картину, полностью рисующую читателю его внешность и при этом оставляющую за скобками все это скопище избитых визуальных клише. Как нам представляется, подобное описание польстит не только читателю, но и описываемому, да и поверьте – столь нестандартного, столь занимающего вашу мысль человека, по-хорошему, только так и надо представлять! Вы взволнованы? Вы заинтригованы? Что ж, довольно томить вас и мариновать, вот он весь перед вами всего в одном предложении:
Он был настолько точно похож и при этом настолько же не похож на одного из актеров шоу «Импровизация», как похож и одновременно с тем не похож персонаж, сыгранный Владимиром Дворжецким в фильме «Земля Санникова» на Теона Грейджоя, исполненного Алфи Алленом в одном небезызвестном сериале нашего времени. Какого, а? Согласитесь, вы уже его видите. Вы видите эти болотного цвета глаза, словно бы перед вами лист мяты, брошенный в воду фарфоровой чашки и подсвеченный изнутри серебряной лампочкой; видите эти черные волосы, в повседневности зализанные назад, а сейчас, после изнурительной тренировки, взъерошенные, как кофейня пена, подступающая к краям турки, еще не переливающаяся, но уже шипящая, кусающая их; вам видны утомленные, но не утратившие силы руки, пресс, угадываемый под футболкой, описанная выше походка, от которой на вас словно бы надвигается тень, отбрасываемая объятым пламенем лесом, а в ваших ушах уже стоит визг восхищения, готовый сорваться с полуоткрытых губ как прекрасных богинь, так и едва поспевших педовок. Вы словно бы сышите их томное: «А-А-Арс...». При этом актер из «Импровизации» – это скорее Ильин, тогда как описываемый нами – Грейджой. Он моложе, выражение лица его скобрезнее, злее. Он нахал, это читается в каждом движении густых, но тонких бровей. Таков был он с виду. А что внутри? Что рассказчику, а как следует из того – и вам, о нем известно?