–– Вот тебе и солнце, Чих. –– Передразнивая сказал Крым, хотя все лицо его так и кричало: «Как же хорошо, что мы наконец в деле! Надо бы раньше...».
–– Ой, да иди ты!
–– Форсаж? –– Спросил Кайф, указывая на площадку с техникой. –– Это то самое, о чем я думаю?
–– Да. Это он. Концлагерь.
Крым и Литра грустно выдохнули.
–– Скорее всего ни черта там не будет, но мало ли?
Сказавши это, Форсаж поправил полу дождевика, накрывшую автомат, и осматриваясь по сторонам направился к забору. Кайф и остальные пошли за ним. По мере приближения к стоянке автомашин, лица парней становились серьезнее. Глядя на завалившиеся столбы, на дыры в заборе и полностью лишенную снега землю вокруг сложно было представить, что в начале две тысячи одиннадцатого года именно здесь располагался печально известный бандитский концлагерь. Изначально это место служило последним пристанищем для той техники, которая, как и люди, ей управляющие, отдала здоровье в борьбе с разбушевавшимся атомом. Однако человеческие жестокость и жадность неутолимы и способны извратить что угодно, вплоть до самой сути вещей. Банда Йоги стояла на Свалке крепко. Их предводитель сбежал в зону после череды убийств и разбоев, отмеченных в анналах уголовной хроники только что созданной российской милиции как "звериные". В числе прочего он одну за одной зарезал двух девочек на глазах их отца, добиваясь от того денег, которых у мужчины никогда не было. Зарезал секатором. В процессе один раз предлагал отцу покурить.
Закон сбивания в стаи людских существ всегда работает по одной схеме – подобное аккумулируется возле подобного. Подчиненными Йоги в ЧЗО стали самые отпетые выродки, какие только в ней обитали на тот момент и, если бы они не успели своевременно объединиться, вполне допускаю, что в дальнейшем большая часть из них обнаружилась бы среди «Ренегатах». На какое-то время им удалось подмять под себя Свалку и с того дня, когда, среди прочего, под их контроль попала эта стоянка, начался отчет одного из самых ужасных рукотворных мест зоны. Тимур слышал о нем от Литры и Форсажа.
Одиночки содержались под открытым небом, принужденные спать в кузовах в любую погоду. В их обязанности входила проверка аномалий, починка обуви, нашивка заплаток на драные куртки. Время от времени бандитам наскучивала унылая реальность, что их окружала и тогда они заставляли сталкеров разбивать о головы пустые бутылки себе на потеху. При этом бандиты часто давали узникам толстостенные бутыли из-под шампанского. Содержащиеся здесь одиночки не знали милосердия. Они служили лишь материалом, живущим одну каденцию – от Выброса к Выбросу. По прошествии времени, отпущенного зоной, их ожидала страшная смерть: в момент, когда небо начинало алело над ними и черными тучами в него взмывали стаи ворон, а шавки-мутанты, ведущие свою родословную от гордых хищников, диких волков, поджав хвосты, уносились к норам, стремясь как можно глубже зарыться под землю, двуногие изверги в черных плащах и балаклавах, из которых виднелись лишь окрашенные чифирем зубы и ведущие свои родословные от соединения отнюдь не всегда поконченных судеб, от стен премилых детских садов с цветами и львятами, от пахнущих хлебом школьных котлет и каждый сам знает, как пахнущих школьных парт, одного за другим отводили несчастных в самый центр концлагеря. Отводили – это, пожалуй, нейтральное слово. Пленников волокли, удерживая под мышки. Они рвались. Они рыдали. Они плевали, молили, царапались. Тщетно. С обыденным смехом их наручниками приковывали к дверям машин или к тем из столбов, что не вызывали у бандитов вопросов в надежности.
Выброс, как известно, сразу не начинается и потому бандиты любили развлечь себя зрелищем гибели одиночек. Те прикладывали нечеловеческие усилия, чтобы освободиться: они упирались в землю, они со всей силы рвали обнаженные руки. Все бесполезно. Наручники не поддались ни единого раза. Постепенно день обращался в ночь, постепенно все вишневее становились тучи. Молнии рвали свинец небес, оставляя шрамы, напоминающие следы, появляющиеся на стекле после удара. Главным же развлечением бандитов было пари: они с видимой охотой делали ставки. Кто погибнет до Выброса? Кто дольше продержится, пока он не грянет? Все эти вопросы были животрепещущи, за каждым узником, что оставлял в ту минуту последние силы, была закреплена увесистая сумма. «–– Даю десятку за вон того!/ –– Этот задохлик? Лось, ну ты че? На Лопуха ставлю. Он меня вон аж как укусил! Двадцать кусков!/ –– Ну ты лютый!». Потенциальная живучесть оценивалась по упорству и, надо сказать, опытный игрок, сметливый глазом определял победителя почти безошибочно. Когда же расчет кого-нибудь не оправдывался и кто-либо из тех, кому карие зубы пророчествовали еще немножко подрыгаться все же безмолвно повисал на руке, бандит, обманутый в своем прогнозе, горячо возмущался. Он делался хмур и бодрым матом сообщал мертвому узнику, что он о нем думает. Некоторые начинали, на зло усмехавшимся, палить в других сталкеров, что еще невольно учувствовали в их азартной игре. Такое поведение, называемое ставщиками "не спортивным" всегда вызывало ноты протеста, но оно же дарило и быструю смерть. Что хуже: быть убитым или смертельно раненным пулей и холодеть, глядя на капля по капле покидающую тебя жизнь или провести последние ее минуты, чувствуя, как ты внутренне поджариваешься до шелушащейся в легких короче, вдыхая сухой, с каждой секундой все сильнее разогреваемый воздух? Гибель быстрая, незаметная, как полет ласточки ночью или объятия аномалий «Жарка»? Вопрос этот, конечно, не столь достоин внимания, как, например, категорический императив Иммануила Канта или ему подобные философские изыскания, однако тоже способен заставить о многом задуматься... «Жарки». Эти слабозаметные, лишь в редкую минуту выдающие себя самовоспламенением аномалии, предстающие перед сталкером ввиде едва различимых воздушных сгустков и определяемые по их колебаниям иссушают воздух вокруг себя, а при близком контакте способны обжечь роговицу. В соседстве с ними обреченные чувствовали себя беспомощными младенцами, которых вместо дыхания над картошкой приковали к самому жерлу в печи.