Тимур не мог бы так сходу рассказать вам все то, что поведал я выше, хотя почти все это он так или иначе слышал в деревне. Разговоры эти опустились в сознании, как порой забываются истории дяди Гриши, который, выпив, начинает рассказывать, как он варил олимпиаду, целуя при этом руки и приговаривая: «–– Ручки-то вот они. Золотые!». Однако стоило Кайфу ступить на хрустящую, сухую землю, ощутить щеками летнее тепло среди зимы, как малейшие детали и описания сами всплыли в его голове, дополненные краской разгоряченной фантазии. Он представил, на что были похожи трупы, которые после Выброса бандиты иногда отковывали от наручников и сжигали в «Жарках», ведь, как известно, артефакты в них не образуются просто так, а иногда из извращенного эстетического удовольствия оставляли висеть на руках без погребения и ему сделалось жутко. Он сделал шаг и под его подошвой земля снова хрустнула. Сталкер съежился. Еще через пару шагов он подумал, что, несмотря на всю неправдоподобность этой мысли, в воздухе сейчас могли бы витать частички кожи людей, когда-то бывшие черным пеплом, частички крохотные, если и сохранившиеся, то в ничтожно малом количестве, которое давно осело в земле, но все же... «Это... пиздец» –– Подумал сталкер. И только когда он вспомнил рассказ Форсажа о том, что в конце одиннадцатого начале двенадцатого годов, бандитов с концлагеря выбили, а пленных сталкеров освободили, самообладание частично вернулось к нему. Когда же Кайф вспомнил, что всех бандитов, захваченных в плен, сталкеры вывели за пределы лагеря и расстреляли, оставив трупы на корм собакам, ему вдруг сделалось значительно лучше. Даже как будто температура понизилась.
Остановившись возле забора, Форсаж жестом поставил Крыма на стрем в один из концов стоянки. По той же надобности, но уже сам в другую сторону отошел Литра. Чих со смешенным чувством (любопытством и боязливостью) рассматривал местность, пытаясь угадать, есть ли тут ценности. Не получив никакой команды, Кайф бросил взгляд в самую гущу.
Помимо двух "бычков" без прицепов, выбивавшихся из общего ряда "копеек" и вертолета, парень приметил молоковоз, с цистерной цвет колбасного сыра, лишенный правых колец запорожец, насквозь прокопченный аномальным воздействием, БТР, отсюда казавшийся черепашкой, скелет какой-то неопознанной рухляди, да пару пожарных автомобилей, с лестницами, сложенными на спине. Этими давно ошелушенными руками машины словно по старой памяти хотели закрыться от порождавшего влагу неба, однако предосторожность эта на деле оказывалась пустой – снежинки испарялись в нескольких метрах над ними и за все зимы, что провели в мертвом лагере пожарные колесницы, ни одна из зимних пушинок так их и не коснулась. Под оголенными осями виднелись черные тени – резина многих колес давно поплавилась и стекла вниз, выкипев на земле и оставив на ней следы, ныне уже почти затянувшиеся рубцами.