–– Это уже не в первый раз...
–– А я что ли, по-твоему, сам сюда себя отправляю?
–– Ладно, окей. Но это – в последний раз.
На это «долговец» ничего не ответил и отвернулся, осклабившись. Бегло осмотрев рюкзаки на предмет огнестрела и не найдя, к чему бы придраться, Жорик кивнул и сталкеры пошли дальше. Спустившись до упора, они прошли в частично прегражденный перилами дверной проем и наконец оказались в «Баре». Если бы в этой правдивой истории речь шла о каком-нибудь второсортном западном вестерне, то по всем законным канонам и канонным законам в этот момент в помещении должна была бы повиснуть мертвая тишина, а стоявшие за столами сталкеры все как один должны были б обернуться к вошедшим, начав молча сверлить их оценивающими взглядами. Пара плавных наездов камеры, стекающий пот с немытых рыл, небритая челюсть, застывшая в пережевывании головки лука, огромные кружки, полные пива, грязная пятерня с пригоршней медяков, демонстрируемая на экране пару мгновений (один из медяков фальшив, без сомнения. Понять это можно по какой-то специфической детали, заметить которую не придет в голову ни одному адекватному человеку, но которая бросается в глаза разбирающимся в вопросе персонам. Сделано это для того, чтобы польстить и им и собрать хвалебные отзывы в том числе и с них, и чтобы и через тридцать лет еще всплывали редкие критические статьи в стиле: «А вот де, столько-то лет назад на экраны вышел отличный фильм (не то, что нынче). И вот там, на таком-то моменте, на такой-то минуте, была та самая медь...». Ну, и так далее), затем снова крупная панорама. После, когда пауза, наконец, выждана, кто-нибудь, наверное, громко испортил бы воздух, весь бар засмеялся бы, загоготал, вернулась бы музыка и все пошло б далее, как по маслу. Благо эта история отнюдь не какой-то там западный вестерн.
Стоявшие у стен столы освещал рассеянный свет двух белых ламп, не захватывавших углы и, казалось, вжатых в серую крышу, причем лампочка, висевшая второй, светила примерно в половину слабее. Все помещение, каждый угол, было буквально наводнено одиночками: они, словно мухи, облепляли столы, жались друг к другу, говорили, смеялись, жестикулировали, спорили и рассказывали, обхватив руками соседские шеи. Будто блохи с одного стола на другой перепрыгивали шутки и анекдоты. Иногда из углов, где стеклянные глаза и дрожавшие губы по тысяче раз повторяли заверения во взаимных симпатии и уважении выныривала чья-то рука и затем также быстро пряталась в те́ни. От находившихся в движении плеч валил сизый табачный дым, поднимавшийся к потолку натуральными облаками. Двое стояли, откинувшись на колонны напротив друг друга, временами бросая взгляд на спины у барной стойки. Кто-то в зеленом дремал, привалившись к решетке в дальнем углу стены. На столах, точно каблуками, стучали тарелки; ложки выписывали неописуемые виражи. Шкварчание доносилось от барной стойки: там, кусая усы, шипела пена «Черниговского», в печке-буржуйке трещали дрова, заглушаемые булькавшими кастрюлями, в которых варились макароны и манты, мясо бурлило в соку, настолько густом, что со стороны он смахивал на желе и состав которого установить нельзя было при всем желании. Над головами трапезничавших спокойно тлели полу-докуренные бычки, оставленные зажатыми в деревянных жалюзи до пущей надобности. В углу, больше для антуража, моргал телевизор, передававший «1+1», а откуда-то сверху-слева доносилось бессмертное: "И ты попала к настоящему колдуну, он загубил таких, как ты – не одну!", поддерживаемые энтузиастами по мере возможностей. Зная любовь русскоговорящих к КИШу, вряд ли трудно представить себе эту поддержку.
Все это Кайф наблюдал по пути к барной стойке. Когда же, наконец, они подошли и Форсаж с Литрой втиснулись между поедавшим гуляш и прикорнувшим возле стакана, сталкер на секунду скосил взгляд в сторону. Без сомнения можно сказать одно: то, что в следующую секунду увидел Кайф было подобно удару грома. В самом дальнем из освещаемых первой лампой углов, в окружении друзей стоял молодой сталкер со смеющимися глазами и прикрытым ладонью ртом. Стол перед ним был завален бутылками, виднелись во второй раз заполненные тарелки. И вот в тот самый момент, когда Кайф случайно посмотрел на него, молодой сталкер опустил руку, подняв на стол портфель. На лямке портфеля Кайф увидел ее... каша́ку. Что такое кашака? Уф-ф-ф... Это был белый пушистый комочек божественной красоты, размером с шарик сахарной ваты, четырьмя ножками, глазками, милым хвостом и колокольчиком, приводимым в движение белым шнурком. Но разве могут эти слова в полной мере передать то, чем являлась кашака, чем она была? Даже не пытайтесь представить ее, это гиблое дело! Кашака, это уф-ф-ф... Кашака, это... кашака. Она творила с людьми невероятные вещи, любой, кто в первый раз видел ее готов был забыть о всех приличиях и броситься на ее владельца с тем, чтобы отобрать у него кашаку. Конечно, читатель, может ты ухмыляешься, но поверь мне, стоило б только тебе увидеть кашаку, как ты б, сломя голову, бросился на Вьюна (да, именно он, тот самый удачливый сукин сын с «Мамиными бусами» был ее хозяином) и еще не известно, смогли бы четверо человек оттащить тебя от кашаки. Через подобное искушение проходил каждый. От нее нельзя было оторвать глаз.