Признаться, по правде – информации у меня мало. За свою жизнь он успел сменить не один десяток имен, за которыми прятался, как гадюка прячется в куче опавших по осени веток. Кем только он не был! И британцем с ужасным ирландским акцентом, и немцем из высокогорной деревни в Австрии, и болгаром с излишне чистым лицом, и доминиканцем и даже успел побывать летчиком в Азербайджане. В лучших традициях романов-воспитаний, которые еще будут помянуты ниже, его внешний вид вполне соответствовал его естеству. Он был стоик по жизни, хитер, как лиса, крепок, как сталь, в своих убеждениях, имел чувство юмора пяти народов, ужасную историю, лежащую саваном на его детстве, умел держать себя в руках на людях, дважды в день чистил зубы. Он был опрятен всегда и не бывал одет с иголочки только в том случае, если к тому принуждали дела. Вместе с тем он обладал еще несколькими особенностями.
Он принадлежал к тому виду людей, которые прежде, чем взять в руки книгу, ведомые живущем в них желанием скрыть свою суть, обязательно моют руки. Они мылят пальцы, затем тщательно протирают обе ладони и, бережно взяв белостраничное чудо, кладут его перед собой, точно икону или младенца, за весь процесс чтения стремясь лишний раз не касаться пальцами даже углов. И каждый раз, несмотря на все их усилия и старание, по прочтении страницы книги приобретают зловещий оттенок халвы, ибо какая-то другая, незримая глазу чернота снисходит с рук их. Возможно вы встречали таких людей. Они очень сильно любят июль, но не за неожиданный дождь, выпадающий на землю крупными быстрыми каплями, удваивающими шум ветвей пирамидального тополя, но за жару, от которой земля трескается, как обветренные губы, однако и этого жара им недостаточно. Они точно бы ждут суховея, который пришел с той стороны улицы, где горит здание и принес с собой треск лопающейся на его голове черепицы. В его болотном взгляде, за зримой холодностью всегда скрывалось также нечто неуловимое, нечто, что можно прочесть лишь в глазах юноши, в первые две недели после его первого расставания, когда он месяц витал в облаках и мысленно называл ее матерью своих деток (да, у мужчин присутствует такой возраст, когда они размышляют об этом даже раньше, чем женщины), а она просто выбирала из пяти/десяти ни че таких. Эта ненависть, эта собачья злоба, обычно выливающаяся в покупку абонемента в спортивную секцию, жила в его глазах перманентно, никогда не покидая границы радужки.
Раз уж речь зашла о ненависти, то мы не можем не провести параллели между описываемым нами мужчиной и Константином Андреевичем Сафроновым, этим известным персонажем от мира зла, введенным в русскую литературу 21-ого века неким Кедровым С. (возможно вам приходилось о таком слышать). Между тем у них было множество общего. Как и у Сафронова, у описываемого нами индивида тоже была комнатка ненависти, где он точно также "обличался в доспех" накануне того, как приступить к делу. Как и Сафронов он предпочитал есть все твердое и жаренное с кинжала, правда если Константин питался так для "напитки ненавистью", т.е. специально, то наш герой ел с клинка в силу привычки, скорее всего вытекавшей из сжигавшего его огня. Однако, несмотря на все сходства, было у них одно существенное различие.
В отличии от Сафронова, который, как известно, стремился как можно сильнее избавиться от всего людского в себе посредством написания книг, называя этот процесс «охотой на человечность», герой настоящего повествования ничем таким не тешил себя. Наоборот, он всячески пестовал в себе все от человека, так как без человечности, какая же жизнь?
Довершая его портрет, следует также заметить, что, как мне известно, у него были свои, пусть и своеобразные, пусть и держащиеся на одному лишь ему известных убеждениях принципы. Чего стоит один только случай, когда во время югославской войны он, будучи в горах в сезон дожей велел своим людям спалить единственный уцелевший под обстрелами домик и после этого два дня спал вместе с ними бок о бок в грязи, под нескончаемым ливнем воды и снарядов только потому, что обнаружил в одной из оставленных комнат томик переведенного на сербский язык Демьяна Бедного. Да, так получилось, что в тот дальний день они остановились в жилище еще одного исчезающего в наше время человеческого подвида. Подвида столь же наивно-милого и благородного, сколь и скоропостижно вымирающего в наши дни – сербского коммуниста.