***
За день до этого, вначале вечера двадцать шестого февраля, в двухстах двадцати километрах от Киева, у небольшого одноэтажного дома под номером сто четырнадцать с крытой шифером крышей, салатовыми стенами и черным забором на Михайловской улице города Умани стояли два тонированных внедорожника. Ближе к половине пятого волнистые ворота скрипнули и со двора вышло двенадцать человек. Не тратя времени на разговоры, они набились в машины по шестеро, завели двигатели, включили фары и, помахав на прощание вышедшему провожать их хозяину дома, выехали на дорогу.
Свернув на Вишневую, они на пару минут остановились у двухэтажного дома с номером тридцать три, после чего проехали улицу и оказались уже на Казацкой. На крышах маленьких белых домов лежал мокрый снег, возле некоторых деревьев валялись кучки строительного мусора, над иконками болтались пахучие елки. Спустя какое-то время однотипные одноэтажные и двухэтажные здания сменились старым заброшенным кладбище, закрытым от глаз темнеющими буграми.
Выехав вновь на Михайловскую, машины покинули город, проехав мимо высоких деревьев, вытянувшихся в два ряда справа и слева от дороги и отгороженных от нее электрическими проводами, напомнивших Гене милиционеров Майдана, взявшихся за руки и держащих толпу. Доехав до эстакады, машины помчались по Е50 и очень скоро с обеих сторон вырос чернеющий лес, по колено засыпанный снегом. Эти деревья никто не сдерживал.
Ночь постепенно входила в права, стволы деревьев смешивались с кривыми тенями ветвей, отчего лес казался еще мрачнее и сучкастым выглядел даже снежный покров. Они отъехали от города всего на несколько километров, но асфальт успел кончиться, и трасса стала грунтовой. Временами машины покачивало и ехавшие в них кивали затылками. Гена катил в первой машине. Максим и Стас – в соседней. Поскольку товарищей рядом не было, а сидевшие рядом члены «Правого сектора» предпочитали в молчании слушать музыку в наушниках, Геннадий думал, смотря на мелькавшие за окном деревья. Вид последних, вкупе с мелькавшим ранее кладбищем нагонял на него скупую тоску. Однако вскоре коряги кончились. Лес сменился полями и вплоть до Сушковки деревья встречались лишь единичные. Пару раз им встретились автомобили: семерка и толи форд, толи ауди. В самой деревне внедорожники не останавливались и спустя пару минут проехав ее, свернули на Степковку.
До нее также добрались без происшествий. Небо к этому времени окончательно сбросило с себя синеву и в отсутствии звезд чудилось всеобъемлющим.
Машины остановились у какого-то дома, внешний вид и номер которого разглядеть в темноте было нельзя и в свете фар видны были только протоптанная дорожка и досочный забор. Где-то за забором горели окна. Выбравшись из салонов, бойцы «Правого сектора», часть из которых еще не успела привыкнуть к этому новому самоназванию, достали вещи и, оставив внедорожники у забора, пошли вдоль забора вслед за водителями, подсвечивавшими дорогу телефонными фонариками. Было начало девятого и в соседних домах также видны были желтые пятна.
Войдя в калитку Гена, Стас и Максим вместе с остальными поднялись на крыльцо, освещенное горевшей под козырьком лапочкой, возле которого в пятне света Гена увидел грязную собачью миску, лежащую на остатках какой-то открытой и ободранной книге. То был десятый том ПСС Горького.
Оказавшись в хорошо освещенном коридоре с несколькими открытыми дверьми впереди, парни проследовали в самую дальнюю. Войдя, Гена встал рядом с Максом. Комната, в которой они очутились, выглядела пустовато: в простенках между окнами с очень плохих советских обоев на вошедших взирали плакаты и портреты отнюдь не советского содержания. Сами стеклопакеты, будучи новыми, закрывались снаружи деревянными ставнями. Тумбочки и шкаф из «Икеи» гротескно смотрелись на бумажном полу. На стене висел красно-черный флаг. Под флагом стояли тапочки. Все вместе же это производило впечатление какого-то болезненного, надменного превосходства, давимого обстоятельствами, словно все новое находилось в нескончаемой конфронтации со старым. Нечто подобное можно прочесть в глазах тех одноклассников, которые громче и активнее всех зазывают других на вечер встречи, а между собой называют их «шоблой-еблой».
Однако помимо плакатов и тумбочек в комнате находились люди. Их было пятеро, и они сидели за прямоугольным столом, большим и коричневым, по столешнице которого также, как в «Баре», прыгали шутки, хотя и несколько иного рода.