Внутренне Богдан давно был не против – его хороший знакомый предлагал работу, бывшую в разы и безопасней и прибыльнее, которая к тому же позволяла почти каждый день видеть семью. Каждый раз, когда Богдан думал об этом – о том, что сможет позволить себе их обнимать не по праздникам, в груди у него теплело. И только мысли о ССО, создание которых все время обещали и все время переносили, раз за разом удерживала его. Более, чем быть рядом с семьей, Богдан хотел по-настоящему служить своей стране. На принципиально ином уровне.
–– Ну может быть в этом году? –– Нерешительно говорил он и раз за разом нежно, но неуклонно отклонял ее просьбы. В 2008-ом она сказала:
–– Уже год прошел.
В 2009-ом она заявила уже раздраженнее:
–– Два года!
Последний раз она пошумела в 2010-ом.
–– Три года ты мне душу мурыжишь, Богдан! Три года!
В начале 2011-ом она молча нахмурилась и, подбоченясь, вздохнула, подчиненно закатив веки, а в начале двенадцатого ей было не до того она ходила беременной. Вчера она тоже ничего не сказала, но сказал он. Он, как и всегда, доброжелательно и с умилением выслушал ее не менявшиеся, дышащие заботой и переживанием доводы и, не ответив, отвернул голову, начав смотреть как бы сквозь стену. Уже давно не ожидая другого ответа, Оля наклонила косу и снова умолкла. В это время Богдан в, как он думал, последний раз взвешивал в голове слова полковника Корпача, любившего повторять каждый раз, когда их группа собиралась вместе и, глядя на скромные стены тренировочных центров Дрозд с иронией начинал жаловаться на содержание: «–– Родине, Родине надо служить! И защищать ее тоже надо. А не бежать за копейками». Седоусый полковник Корпач за тридцать лет службы так и не продвинувшийся по карьерной лестнице и словно законсервировавшийся в советском звании, говорил это как присказку – служить и защищать, и все они, «Дрозд», «Керчь», «Волчок», «Легавый» и он, Богдан – «Сичень», различные по темпераментам и образу мыслей, всегда делали так, как он говорил. Служили и защищали.
Богдан мысленно произнес снова эти слова, и они отдались в руках тяжестью коробов третьего года в Ираке, когда их часть, входившая в ПОЛУКРБАТ четыре года глотала песок. Вспомнил невыплаченные гроши, которые удалось отбить через несколько лет при личном вмешательстве Корпача. Вспомнил как, каждый раз пересекая на велосипеде Владимирский спуск он видел крошащиеся балки мост, а рядом с ним – обещание на огромном билборде, с которого Клично, стоявший на жовто-блакитном фоне обещал починить его как только – так сразу и надо было только в очередной раз его избрать. Вспомнил, как смешно пыжился Дрозд, отпуская от руля руки и боксируя ими в сторону постера, выкрикивая при это, что пусть его только пустят к нему, уж он его дупу... Вспомнил похороны отца, на которые не смог приехать. Вспомнил с трудом ходящую мать, которой тетя Люба, поклон ей до земли, по доброте душевной каждое воскресенье приносит банки с молоком. Вспомнил два отпуска за десять лет службы, оба прерванные спустя пару дней. Вспомнил всех людей, кого знал и которым без зазрения совести отдал эти десять лет, протекших незаметно, как в зимние месяцы протекает вола подо льдом. В этот момент во сне мяукнул Андрюша. Богдан перевел взгляд на него. Наполовину накрытый, ребенок спал, лежа на спине и раскидав по подушке ручки. Затем Богдан перевел взгляд на Ольгу, которая и в этом году все поняла, еще раз повтори вспомнил слова полковника и решил, что он знает, кому отдаст следующие годы жизни.
После первых же его слов Ольга показалась ему помолодевшей лет на двенадцать. Она выглядела даже счастливее, чем в день их свадьбы и ее зажегшиеся глаза обняли и согрели его. Естественно, его засыпали поцелуями. С шутками и планами на ближайшие недели, Богдан собрал вещи в рюкзак и в последний раз пошел к полковнику, решив напоследок заскочить в зал. В конце концов мог же ветеран пяти компаний позволить себе забить бицуху за казенный счет? Ольга не возражала, а Богдан с усмешкой назвал себя ветераном и теперь думал над тем, как будет объяснять сыну, почему все ветераны старые, а его папка такой молодой, а тоже так называется.
К половине девятого Богдан пришел в зал. Поздоровавшись с парнями из «Альфы», занимавшимися с «яйцами», как их, посмеиваясь, называл Корпач, Кудасенко размялся и направился к штанге. От нее он перешел брусьям, поле которых бывший боец на два часа растворился в железе. Наконец, забив до отказа мышцы и радостно выдохнув, Богдан закончил тренировку и, улыбаясь, побрел в раздевалку. «Наверно курильщики также ощущают себя, когда выкуривают последнюю сигарету» –– Подумал он ни к селу, ни к городу. Стянув залитую потом футболку, он, уже спиной чувствовал брызги душа. «Ну... Вот и все».