Киев проехали насквозь. Среди прочих, они ехали по улице Кудри, которая в 2019-ом году будет переименована в улицу Джона Маккейна и по Бульвару Дружби народiв (с 2022 года – Бульвар Николая Михновского). Т.к. столицу они проезжали в начале вечера, то Гена, почти всю жизнь бывший пешеходом, с интересом глядел на огни в высотках, свет фонарей и поблескивавшие гирляндами и игрушками елки, убрать которые в связи с Майданом просто забыли. Про университет Гена так и не вспомнил.
Ночью пролетев Бровары, до Чернигова они доехали утром. В предрассветной тьме дорогу начало прихватывать, но «Chevrolet» мчался уверенно и спокойно. В самом Чернигове машина свернула на Музейную, доехала до Гончарной и ранним утром припарковалась у СТО. На электронных автомобильных часах было 7. СТО, судя по вывеске, открывалось в 8. Гена решил, что время терпит и прикрыл глаза, однако Буйвол, пославший вызов еще на повороте, легко толкнул его в бок.
–– Рано спать, Жим.
Гена открыл глаза и повернул голову к СТО. Вертикальная дверь приподнялась и из нее, согнувшись, вышел человек среднего роста, в черно-синей зимней куртке «Columbia», вязанной шапке, джинсах и теплых кедах. Заперев дверь снизу на ключ, мужчина подошел к машине, сел позади Гены и протянул руку Буйволу.
–– Здорова, брат. –– Сказал он с легким нерусским акцентом. Акцент был кавказский, но какой именно, Гена не знал, потому что в них он не разбирался. Тем временем машина вновь завелась, и они поехали. После рукопожатия с Буйволом, незнакомец протянул руку Гене и тот пожал ее. Рука была холодной. Одновременно с рукопожатием, попутчик спросил у водителя:
–– А это кто?
–– Жим. Перебраться поможет.
–– Хорошо. Гоча. –– Представился он и только теперь отнял руку.
«Chevrolet» проехал до Чернышевского и затем свернула к первому дому Стрижанского переулка. Машина остановились, Буйвол заглушил мотор. Пока Гена вылез, Гоча уже ушел отпирать дом, оставив калитку открытой. Жилищем Гочи был деревянный дом с сараем, стоявшим к нему в притык. Оба – и сарай, и дом – были коричневого цвета и отличались только оттенками. На черепичной крыше лежал белый снег. Такой же ковер поскрипывал под ногами.
За низким деревянным забором с зеленой железной калиткой, цвета развода зеленки, стоял миниатюрный гараж, до которого Гоче все не было дела: у него не было стен, только деревянные столбики, на которых держалась крыша, с которой свисали обрывки пищевой клеенки. Под крышей стояла лимонного цвета «Ока» с черными стеклами, промерзшая до поршней. На углу справа забор из деревянного переходил в участок металлической сетки, на котором лежали и за который свешивались пока еще мертвые виноградные волны.
Проследовав в дом, Гена зашел в прихожую, повесил крутку на гвоздь рядом с курткой Буйвола и увидел хозяина, стоявшего на кухне к нему спиной и растиравшего шею. Теперь он мог его разглядеть.
Гоча Мармадзе, которого до 2014 года еще можно было застать по этому адресу, был мужчиной под пятьдесят, ростом – метр семьдесят, со стриженной под ноль, но все равно как бы курчавой седеющей головой, карими глазами, тонкими губами, крупными пальцами и тем типом шеи, каковой в литературе задолго до нас принято было обозначать никак иначе, как "бычьей". Как и вся голова, его затылок был брит и, поскольку шея была массивной, то казалось слегка синеватой в складках, отчего складывалось впечатление, что на его затылке двое усов.
Обернувшись к вошедшим, Гоча предложил чая. Буйвол сел за стол с клеенкой с залитыми чаем лилиями и сказал:
–– Да, давай.
Возле шкафа с крупами загремели кружки. Гена же в этот момент подошел к окну. За окном было все тоже: виноградные волны, снег и забор, а потому очень скоро парень повернулся к холодильнику. На маленьком белом «ЗИЛе» лежали полоски пыли, всегда остающиеся при протирании наскоро. Рядом висел календарь с каким-то святым, а на полке с солью и монетой, цвета сгоревшей каши, стояли иконы. Их было три. Первая, с тонкоруким и не распятым Христом, как-то непривычно отливала медью, отчего в Христе было как-то много цыганского и маловато божественного. Вторая изображала богоматерь с младенцем. Третья икона была самая маковка, ибо изображала она Георгия Победоносца, повергающего дракона. Икона была красивая, но было в ней что-то настораживающее. Происходило так от того, что это была одна из тех икон Георгия Победоносца, которые по неведомому стечению обстоятельств (возможно – в целях удешевления производства) были скопированы с картины художника Жака Луи Давида «Бонапарт на перевале Сен-Бернар». В самом начале, когда только-только обнаружилось это сходство, обеспокоенной паствой был раздут скандал, однако позже дело замялось, брожение голосов стихло, а партию церковных поделок (ну не выкидывать же, в конце концов, иконы, на которые были потрачены деньги! Тем более с Наполеоном!) передали в провинции и за пределы митрополии в другие страны, где их тихо-мирно растащили набожные тетки и бабушки, без сомнения сильные в вере, но все же далекие от искусства. Здесь можно было бы загрустить, но грустить не следует. Это еще что! Я как-то видел такое изображение Георгия Победоносца в родном городе прямо в военкомате на улице Д. Во всю стену весел, аккурат напротив Шойгу. Шойгу, у нас в зоне, говорят, вроде сняли, а Георгий-Наполеон в военкомате висит до сих! Но речь не об этом.