«Бригады резчиков. Выполнив норму, они возвращаются — обычно ближе к вечеру».
«Вы давно работаете в лагере?»
«Четырнадцать лет».
«Персонал часто меняется?»
«Одни увольняются, присылают других».
Этцвейн открыл регистрационный журнал: «Возникает впечатление, что крепостной долг заключенных редко уменьшается. Эрмель Ганс, к примеру, за четыре года погасил долг только на двести десять флоринов. Как это возможно?»
«Работники безответственно расходуют деньги в ларьке — главным образом, на спиртное».
«Пятьсот флоринов?» — Этцвейн указал на запись в таблице.
«Ганс совершил проступок и угодил в карцер. Проведя месяц в карцере, он согласился отработать штраф».
«Где находится карцер?»
«В пристройке за частоколом», — в голосе главного надзирателя появилась едва уловимая резкость.
«Мы осмотрим эту пристройку».
Хиллен пытался придать своим словам характер спокойного рассуждения: «Это рискованно. У нас возникают серьезные проблемы с дисциплиной. Вмешательство человека, незнакомого с обстановкой, может привести к мятежу».
«Не сомневаюсь, — отвечал Этцвейн. — С другой стороны, злоупотребления — если они существуют — невозможно выявить, не увидев вещи собственными глазами».
«Я руководствуюсь исключительно практическими соображениями, — чуть приподнял голову Хиллен. — Правила устанавливаются начальством. Я слежу за их выполнением».
«Возможно, правила нецелесообразны или чрезмерно суровы, — настаивал Этцвейн. — Я желаю осмотреть пристройку».
Увидев, что делается в карцере, Этцвейн приказал сдавленным голосом: «Немедленно выведите этих людей на свежий воздух!»
Главный надзиратель спросил с каменным лицом: «Зачем вы приехали в лагерь? Чего вы хотите?»
«Узнаете в свое время. Поднимите заключенных из этих ям и выведите их на воздух!»
Хиллен сухо отдал указания охранникам. Из пристройки, жмурясь в солнечных лучах, выбрались четырнадцать тощих арестантов. Этцвейн спросил надзирателя: «Почему в регистрационном журнале не упоминается Джерд Финнерак?»
Хиллен, по-видимому, ждал этого вопроса: «Он у нас больше не работает».
«Он выплатил долг?»
«Джерд Финнерак — уголовный преступник, ожидающий приговора кантонального суда».
«Где он сейчас?» — нежно поинтересовался Этцвейн.
«В тюрьме строгого режима».
«И тюрьма находится...»
Хиллен произвел неопределенное движение головой в сторону болот: «На юге».
«Далеко?»
«В трех километрах отсюда».
«Прикажите подать дилижанс».
Дорога к тюрьме строгого режима пересекла мрачную пустошь, заваленную гниющими грудами отходов лагерного производства, и нырнула в рощу гигантских серых коротрясов. Массы бледно-зеленой листвы, бесплотные, как облака, шелестели над головой — прохладные пространства между стволами терялись во мгле, как пещерные своды. После лагерного двора (и в ожидании зрелища тюрьмы) калейдоскоп редких тройных солнечных бликов — бледно-голубых, жемчужно-белых, розовых — блуждавших по пыльной колее, по усыпанной корой лесной подстилке, казался нереальным.
Этцвейн нарушил молчание: «Рогушкои в округе встречаются?»
«Нет».
Органный лес коротрясов стал перемежаться частыми порослями осины, липколиста, карликовой псевдососны. Дорога вырвалась на поросшее черным мхом, блестящее водой открытое пространство, дымящееся ароматическими испарениями. Над головой проносились, как сверкающие стрелы, громко стрекочущие насекомые. Поначалу Этцвейн морщился и пригибался. Хиллен сидел, неподвижно выпрямившись, и презрительно смотрел в горизонт.
Они приближались к низкому бетонному строению без окон.
«Тюрьма», — сказал Хиллен.
Заметив странную живость выражения на лице надзирателя, Этцвейн сразу насторожился: «Остановите здесь!»
Хиллен бросил на него горящий взгляд прищуренных глаз, с раздражением посмотрел на тюрьму и чуть сгорбился. Этцвейн быстро соскочил на землю, уже уверенный в том, что надзиратель замышлял подвох. «Слезайте! — сказал он. — Идите к зданию, вызовите охранников наружу. Пусть приведут Джерда Финнерака — ко мне, сюда».