Дверь морга открывается с тяжёлым лязгом. Внутрь вводят четверых: трое женщин и одного мужчину — все из блока «Дельта», все в одинаковых серых робах, все с одинаково пустыми, привыкшими к ужасу глазами. Их ведёт старший надзиратель — невысокий, коренастый фельдфебель с красными прожилками на лице. Он не тратит слов:
«Очистить материал. Полностью. Вода, щётки, хлорка. Закончите — получите по полбулки из офицерской. Саботаж — пуля в затылок. Всё ясно?»
Заключённые кивают молча. Их лица — маски усталости и отупения. Одна из женщин, лет тридцати пяти, с коротко остриженными седеющими волосами, бросает быстрый взгляд на тело на столе. Её губы дёргаются — то ли от тошноты, то ли от воспоминания. Но она молчит. Все молчат.
Надзиратель отходит к стене, достает из портфеля служебный фотоаппарат с вытесненным орлом на серебристой крышке объектива, поднимает руку в жесте "Стоять!", после чего принимается за настройку экспонометра, тщательно выверяя диафрагму для максимальной детализации кадра на теле. В углу морга уже стоят вёдра с мутной водой, жёсткие щётки с синтетической щетиной, канистры с 5% раствором хлорной извести. Запах хлорки постепенно начинает перебивать остатки гари.
Спуск фотоаппарата завершает тишину, охранник отматывает пленку и наконец подает команду к старту. Женщина с седыми волосами первой подходит к столу. Её руки дрожат, когда она берёт щётку. Остальные следуют за ней. Они работают методично, без разговоров: сначала смывают сажу и пепел водой из шланга — чёрные струи стекают в сток под столом, унося с собой мелкие хлопья обугленной кожи.
Потом щётки: жёсткие движения по торсу, по рукам, по бёдрам. Кое-где кожа отходит пластами, обнажая розовато-серое мясо под ней — там, где напалм не успел прожечь до кости. Хлорный раствор льётся следом — шипит, пенится, обесцвечивает остатки органики. Запах становится едким, глаза слезятся, но никто не останавливается.
Мужчина — худой, с впалыми щеками — работает над головой. Он осторожно смывает остатки волос (теперь это просто чёрный пепел), потом протирает глазницы — там, где были глаза, остались пустые, сморщенные впадины. Когда он проводит щёткой по лицу, нижняя челюсть слегка сдвигается — суставы уже расслаблены смертью. Он поправляет её обратно, почти машинально.
Через двадцать три минуты всё заканчивается. Тело теперь выглядит чище: чёрное, глянцевое от влаги, без поверхностной сажи и копоти. Остаточный запах горелого белка почти исчез — его задавила химия. Кости — рёбра, ключицы, таз — проступают чётче, кальцинированные, гладкие, как обожжённая керамика.
Надзиратель подходит ближе, осматривает. Кивает.
«Приемлемо». — Он достаёт из кармана четыре небольших свёртка в бумаге. — «По полбулки. Ешьте здесь, быстро. Потом — обратно в блок».
Заключённые берут хлеб дрожащими руками. Одна женщина откусывает сразу, жадно, давясь. Другая просто держит свой кусок у груди, как ребёнок. Они едят стоя, не отходя от стола, под светом лампы и взглядом надзирателя.
Дверь снова открывается. Входит Директор и верный Sturmbannführer Weber — форма безупречна, сапоги блестят. Он делает шаг внутрь, оглядывает результат. Голос ровный, деловой:
«Herr Direktor, очистка завершена по протоколу. Поверхностные продукты пиролиза удалены, риск интоксикации для служебных животных сведён к минимуму. Кости оставлены целыми — пригодятся для тренировки хватки. Материал готов к передаче в псарню. Прикажете транспортировать немедленно или провести финальный осмотр?»
...В псарне учреждения раздался сухой, отрывистый звук — содержимое мешка вывалили на цементный пол. Сначала — настороженное молчание, обнюхивание. Потом — первый рвущий рык, за ним второй. Звук разрываемой связки, глухое чавканье, яростный спор из-за длинной кости, о которую со скрежетом терлись клыки. Надзиратель, закурив у ржавой двери, брезгливо морщился:
«Эх, гады, опять сожрать не могут по-тихому».
Дверь в будуар «Альпенхоф» открылась, впустив густой запах жасминовых духов, дорогого табака и охлаждённого шампанского. Две женщины в полумраке комнаты, отделанной светлым тирольским деревом, были не «компаньонками», а скорее живыми аксессуарами роскоши. Блондинка в обтягивающем платье из тёмно-зелёного шелка, с глубоким вырезом, почти не скрывавшим грудь, полулежала на оттоманке. Рыжая, в чёрном кружевном пеньюаре, игравшем на контрасте с фарфоровой кожей, расставляла на низком столике хрустальные бокалы.